— Тоже мне, невинное созданье! Значит, я придумываю легенду, а ты стряпаешь соответствующую документацию.
— Похоже, мне придется все делать самому.
Дисмас ошалел от такой наглости:
— Сначала невинная крошка, теперь — мученик? Кто из нас двоих рискует больше? Давай так: я рисую плащаницу и сопроводительные бумажки, а ты едешь в Майнц и кладешь башку на плаху.
Дюрер фыркнул:
— Если уж Альбрехт готов выставлять напоказ лодку святого Петра, то к первоклассно исполненной плащанице у него навряд ли будут вопросы. Поэтому ты ничем не рискуешь, а вот мне предстоит огромный труд.
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Семьдесят на тридцать.
— Тогда отбой. Я намерен продать душу дьяволу за достойную цену.
— Хорошо, — трагически простонал Нарс. — Ладно. Договорились. Мы все равно выкатим такой ценник, что Альбрехту придется взять еще одну ссуду у Фуггера. Предлагаю за это выпить. — Он наполнил кружки. — Говори тост.
— В первую очередь неплохо бы выпить за то, чтобы Господь простил нас, грешных.
— Честно говоря, это довольно упаднический тост.
— А как, по-твоему, Господь отнесется к нашей затее? Мы замышляем святотатство и жульничество.
— Пути Господни неисповедимы. А вдруг это часть Его замысла?
Дисмас вытаращил глаза:
— Надуть архиепископа, всучив ему фальшивый саван Христа? Часть замысла Господнего?
— А что такого? Альбрехт и сам дерьмо, и архиепископ из него дерьмовый. Одна только эта лодка его чего сто́ит! По-моему, вполне очевидно, что мы совершаем богоугодное дело.
— Ага, у меня вот-вот крылья прорежутся. Не пори ерунды, Нарс. Мы делаем это из самых низменных побуждений. Ради денег.
— Ну и что? Если тебя так мучает совесть, раздай свою половину нищим. Я свои денежки придержу. Кто сказал, что богоугодные дела делаются задаром?
Дисмас поднял кружку:
— За милость Божью, да пребудет она безграничной.
Выпили.
— Только без автопортретов, — предупредил Дисмас.
Дюрер закатил глаза.
— Нет-нет-нет, — сказал Дисмас, — не надо корчить рожи. Если на плащанице где-то окажется твое изображение, я не стану втюхивать ее архиепископу Майнцскому.
— За кого ты меня принимаешь?
— За талант первого порядка. И за нарциссиста на порядок выше.
— Выше первого порядка не бывает. Ты ничего не смыслишь в математике. Но ладно, договорились. Как будет благоугодно поставщику святынь при дворах Майнца и Виттенберга.
— По рукам. А теперь давай надеремся. В следующий раз случай представится не скоро.
Дисмас бросил перо и выругался. Писатель из него был никакой, это правда. Вдобавок он чувствовал себя последней скотиной, адресуя это надувательство дядюшке Фридриху. Несколько раз он порывался изодрать лист в клочья, но напоминал себе, что если Дюрер прав, то Фридрих никогда не получит этого послания.
Он снова взялся за перо и продолжал:
Дисмас застонал. Проще было бы заплатить какому-нибудь щелкоперу, чтобы тот написал письмо за него. Но это исключалось.
