— Ну так как же? — не унимался Дисмас. — Малец исцелился от французки?
—
—
Карафа сжал рукоять кинжала. Дисмас изготовился отразить удар. Они стояли нос к носу.
Неожиданно Карафа с улыбкой посмотрел на руки Дисмаса. Дисмас запоздало сообразил, что забыл надеть перчатки. Чертыхнувшись про себя, он заявил:
— Если вашему господину полегчало, я провожу сестру Хильдегарду обратно.
Карафа скрылся в герцогской опочивальне. Через миг дверь снова распахнулась. Магда вышла в приемную.
Магда и Дисмас в молчании вернулись в апартаменты.
— Ну что? — наконец спросил Дисмас.
— Как только Карафа вышел к тебе, я дала герцогу три капли ладанника. Потом заговорила о плащанице, мол, какая это восхитительная вещь и можно лишь позавидовать тому, кто ею обладает. Он на это ничего не сказал.
— Теперь я точно знаю, что они хотят ее похитить.
— С чего вдруг такая уверенность?
— Я изо всех сил досаждал Карафе, пытаясь его разозлить. Однако он сдержался и меня даже пальцем не тронул. Хотя ему этого очень хотелось.
— И что с того?
— Убивать слугу другого гостя — дурной тон. Скандал помешает их планам. Если бы они не замышляли похищение плащаницы, Карафа непременно пырнул бы меня кинжалом или полоснул бы по лицу, чтобы научить хорошим манерам.
— Странный способ разузнавать чужие замыслы.
— Ничего другого мне в голову не пришло, — вздохнул Дисмас. — Кстати, я сплоховал. Карафа видел мои руки. Что ж, может, он решит, что это стигматы, и станет держаться почтительней.
Наутро Дисмаса и Магду разбудило громыхание входной двери и зычные проклятья ландскнехтов.
Полусонный Дисмас в одном белье вышел в прихожую. Нуткер и Ункс ввалились в апартаменты и с грохотом швырнули на пол охапки дров. Одному Богу известно, что подумали соседи архидьякона.
— В чем дело?
— Спроси у его задрочества графа Лотара, — огрызнулся Ункс.
Недовольно ворча, ландскнехты снова ушли. Немного погодя с лестницы донесся топот. Нуткер с Унксом приволокли еще одну порцию поленьев и с тем же небрежением выгрузили поклажу.
— На дворе весна, — сказал Дисмас. — Холода прошли. Зачем нам такая уйма дров?
— Спроси его королевское высочество.
Ландскнехты обливались потом и утирали лбы одной и той же тряпицей, что очень удивило Дисмаса.
Из опочивальни выглянул Дюрер в холщовом балахоне.
— Несите еще дров, — велел он Нуткеру с Унксом. — Шесть охапок, не меньше. И четыре ведра воды.
Приказ был встречен таким потоком брани, что покраснела бы даже икона Пресвятой Богородицы на стене.
— Иди сюда, — сказал Дюрер Дисмасу. — И прихвати с собой поленцев.
Дисмас проследовал за ним на кухню. Дюрер уже законопатил там все щели и затянул двери и окна плотными завесами из покрывал и простыней.
Повсюду стояли плошки, горшки и банки, плодовый пресс, а также различные инструменты, включая клистирный шприц… «Это еще зачем?» — удивился Дисмас, но спрашивать не стал, предпочитая остаться в неведении.
Напротив большого гардеробного зеркала была медная лохань для омовения. Рядом с зеркалом пришпилен эскиз, с идеальной точностью воспроизводивший изображение на плащанице.
В центре кухни стоял длинный узкий стол. Расстеленный на нем холст свисал с торца столешницы, собравшись тяжелыми складками на полу.
На растопленной плите в двух больших кастрюлях кипела вода. По кухне витал аромат смирны.
— Раздевайся, — велел Дюрер. — Тут сейчас все жарким паром изойдет. Только сначала скажи Магде, что мы начинаем. Да, и разузнай, куда запропастился чертов Кунрат. Его третий час нет. Эти ландскнехты только и думают, как бы выпить и перепихнуться!
Дисмас отправился за Магдой.
— Он там превратил кухню архидьякона в… ох, слов нет. В логово алхимика, вот во что, — доложил он ей.
С лестницы снова донесся топот и площадная брань. В апартаменты ввалился Кунрат в обнимку со здоровенной кадкой. Поверх кадки была наброшена мокрая рогожа.
— Это что еще?
— Это для нашего великого художника. Ему величие не позволяет самостоятельно добывать всякую хрень для своих художеств, — проворчал Кунрат, с грохотом опустил кадку на пол и устало потер поясницу. — Я что ему, носильщик?
Дисмас приподнял рогожу и отшатнулся:
— Господи! Откуда это? С бойни?
Кунрат утер лоб той же тряпицей, что утирались его товарищи.
— Художник договорился с цирюльником. А цирюльня у черта на рогах, на другом конце города! — пожаловался он и, хмыкнув, добавил: — Я немало крови пролил на своем веку, но еще ни разу не таскал ее ведрами, как какая-нибудь доярка. Скажи ему, пусть сам потом таскает, если вдруг мало покажется.
В прихожую вышел Дюрер.
