— И для меня тоже. Я не задумывалась, что это означает. Я только знала: когда ты входишь в дверь, все становится другим, словно загорается новыми красками. Мне казалось, что я знала тебя всегда. Это пришло сразу, как приходит в жизни все хорошее. Но я не решалась признаться себе, что это — любовь…
Ричард был теперь рядом с ней, его руки обнимали Пенелопу, он прижимал ее к себе так крепко, что она слышала, как гулко стучит его сердце. Голова ее лежала у него на плече, пальцы его скользили по ее волосам.
— Милая, моя дорогая девочка…
Она отстранилась, подняла к нему лицо, и они поцеловались, точно любовники после долгой разлуки. Так возвращаются в родной дом, слышат, как захлопывается дверь, и облегченно вздыхают: теперь ты в безопасности, докучливый мир остался за стенами дома, и никто не вклинится между тобой и единственным человеком на земле, с кем тебе хочется быть.
Она откинулась на спину, разметав по блеклым подушкам темные пряди волос.
— Ах, Ричард… — шепнула она, потому что голос отказывался ей повиноваться. — Я и не знала, что так может быть…
Он улыбнулся:
— Но может быть еще лучше.
Пенелопа посмотрела ему в глаза и поняла, о чем он говорит. Но ведь и она хотела того же. Она засмеялась, но он закрыл своими губами ее смеющийся рот, и слова стали не нужны, даже самые нежные.
Старая студия не осталась равнодушным свидетелем их любви. Пузатая печурка старалась, как могла, согревая их своим жаром, да и ветру, врывающемуся в полуоткрытые окна, такое было не внове. Покрытая пледом тахта, на которой когда-то обретали радости любви Лоренс и Софи, приняла эту новую любовь как добрая покровительница. И потом, когда страстный порыв миновал, Пенелопа и Ричард, обняв друг друга, долго лежали молча, глядя на бегущие по небу облака и слушая неумолчный шум бьющихся о берег волн.
— Что теперь с нами будет? — спросила она.
— Ты о чем?
— Что же нам делать?
— Любить друг друга.
— Я не хочу возвращаться назад. К тому, что было прежде.
— Назад мы не вернемся.
— Но нам придется вернуться. От реальности не убежишь. И все же я хочу, чтобы у нас было завтра, и еще завтра, и еще. Хочу знать, что я буду просыпаться и видеть тебя рядом.
— И я хочу того же. — В голосе Ричарда скользнула печаль. — Но это невозможно.
— Проклятая война! Как я ее ненавижу!
— А может, нам стоит ее поблагодарить — ведь это она свела нас вместе.
— Нет, нет! Мы все равно бы встретились! Не знаю, как и где, но это случилось бы. Это было предначертано! В тот день, когда я родилась, какой-то небесный чиновник поставил и шлепнул на тебя печать, на которой большими буквами написано мое имя. «Удостоверяется, что этот мужчина предназначен для Пенелопы Стерн».
— Только я в тот день, когда ты родилась, еще не был мужчиной, а ходил в приготовительную школу и сражался с латинской грамматикой.
— Это ничего не меняет. Мы и тогда принадлежали друг другу. Ты был, ты ждал меня.
— Да, ждал… — Он поцеловал ее, потом медленно поднял руку и посмотрел на часы. — Уже почти пять.
— Ненавижу войну и часы тоже ненавижу!
— Как это ни печально, дорогая, но мы не можем здесь остаться навсегда.
— Когда я снова увижу тебя?
— Какое-то время мы не сможем видеться. Я должен уехать.
— Надолго?
— На три недели. Смотри не проговорись — тебе это знать не положено.
Пенелопу охватил страх.
— Но куда ты едешь?
— Я не могу сказать…
— Что ты будешь там делать? Это опасно?
Он засмеялся:
— Нет, глупышка, это не опасно. Тренировочные занятия… это моя работа. И больше никаких вопросов.
— Я боюсь, что с тобой что-нибудь случится!
— Ничего со мной не случится.
— Когда ты должен вернуться?
— В середине ноября.
— В конце ноября день рождения Нэнси. Ей исполнится три.
— К тому времени я вернусь.
— Три недели! — Она вздохнула. — Целая вечность…
— Пусть будет свеча, но не будет разлуки.
— Но эти строки — они будут напоминать тебе, как я люблю тебя?
— Да, отчасти…
Пришла зима. Городок насквозь продували злые восточные ветры и с воем неслись дальше, на вересковые пустоши. На берег катились свинцовые волны. Дома, улочки, само небо поблекли от холода. По утрам в Карн-коттедже первым делом разжигали камин и до вечера поддерживали огонь, подбрасывая понемножку уголь и все, что могло гореть. Дни стали короткими, в пять вечера, когда пили чай, уже задергивали темные шторы, ночи тянулись бесконечно. Пенелопа снова облачилась в пончо и толстые черные чулки, а на Нэнси, когда они выходили на прогулку, натягивала шерстяные свитера, рейтузы, две теплые шапки и перчатки.
Лоренс никак не мог согреть свои старые кости, грел руки у огня. Он помрачнел и не находил себе места. Ему было скучно.
— Куда девался Ричард Лоумакс? Уже недели три как не приходит.
— Три недели и четыре дня, папа́. — Пенелопа начала считать дни.
— Таких долгих перерывов еще не было.
— Но он еще сыграет с тобой в триктрак.
— Когда же?
