– Товарищ майор, командир дивизии на линии…
Комдива Никифоров боялся как огня. В его присутствии словно камень царапал гортань, пропадали все заготовленные для доклада слова, и майор впадал в ступор, как кролик перед удавом.
На должность командира дивизии полковник Корнилов был назначен три недели назад, до этого служил в органах, был заместителем начальника 4-го отдела Управления НКВД по Ленинградской области, координировал диверсионно-разведывательную работу. Он никогда не кричал на подчинённых, говорил спокойно, менялись лишь уровни металла в голосе. Но за каждым его словом таилась нешуточная внутренняя сила и готовность стереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. Сам сухопарый, высокий, с зачёсанными назад густыми тёмно-русыми волосами. Взгляд его холодных серых глаз из-под густых бровей не казнил, не миловал, не оценивал; наоборот, казался пустым и равнодушным. Но если Корнилов разочаровывался в человеке – тот переставал для него существовать, от такого человека полковник немедленно избавлялся, без жалости и сомнений.
Во время короткого разговора Никифоров вытянулся в струну, лысина и щеки его покрылись багряными пятнами. Он не пытался объяснить задержку атаки, а отвечал только «никак нет» и «так точно». Положив трубку, он тяжело сглотнул, повернулся к начальнику штаба майору Чечоту и с усилием выговорил:
– Первому батальону начать атаку, захватить высоту «полтора» и закрепиться на достигнутом рубеже.
И по тому, как он произносил, всем офицерам на командном пункте стало понятно, что Никифоров слово в слово повторил приказ комдива. Повисла тишина на КП.
– Зимин ещё не вышел на исходные, – ответил Чечот, не глядя командиру в глаза. – Ударим растопыренной пятернёй – людей положим.
– Атаку начать немедленно.
Артподготовки практически не было. Несколько мин просвистели над головой, разорвались вблизи немецких позиций – и всё. В небо взлетела жёлтая ракета, и первый батальон пошёл в атаку, распарывая утреннюю мглу гулким рёвом полутора сотен глоток. Оставленные позиции тут же заняла заградрота.
Солдаты бежали, прорываясь сквозь глубокий снежный наст, утопая, где до колена, а где по пояс, бежали навстречу смерти, орали от ярости, ужаса и ненависти к врагу, от безысходности своей солдатской судьбы; орали, чтобы выплеснуть из себя мерзкий страх, хоть на мгновение победить смерть.
Вот споткнулся и упал пожилой боец, отлетели в сторону очки. Он привстал на колени, начал шарить руками вокруг себя. К нему подбежал лейтенант, поднял его и резким движением толкнул вперёд.
– Я не вижу ничего, не вижу…
– Вперёд!
Лейтенант успел крикнуть, успел ненароком раздавить очки солдата, успел обернуться назад, чтобы окинуть взглядом свой взвод, – и поймал затылком пулю снайпера. Ноги его подогнулись, он рухнул лицом в снег, но пожилой боец этого уже не видел. Солдат стал слепым и лёгким, бежал, не чуя под собой земли, бежал вперёд, видя в этом единственный смысл своей огромной и такой драгоценной жизни.
Линию заграждений преодолели легко, в некоторых местах снежный покров подступал практически к верхней нитке колючей проволоки, её оставалось только перешагнуть, но как только батальон пересёк невидимую линию, определённую для себя немецким пулемётчиком, ожили дзоты, выкашивая косоприцельным огнём ряды атакующих.
Батальон упал в снег и замер. Ни деревца, ни кочки, чтобы укрыться от огня.
Как только пулемётчик уложил бойцов в снег, со стороны дороги, соединяющей Синду и Новые Сузи, заработали миномёты. Немецкий корректировщик сидел в блиндаже на высоте «полтора», тут же сообщал в дивизион поправки, поэтому снаряды ложились точно. Бойцы первого батальона ползком старались рассредоточиться, не сбиваться в кучи, но при каждом движении оживал пулемёт и настильным огнём лупил по неподвижному батальону. Раскалённые пули рикошетили от снега и со свистом взмывали в небо.
Спустя час двадцать пошёл в атаку второй батальон, пошёл на Кокколево в лоб, и сразу же за противотанковым рвом был так же уложен в снег. Бойцы пытались отхлынуть назад, в спасительный ров, невзирая на окрики командиров, но были остановлены предупредительным огнём заградроты. Засвистели пули над головой. Вперёд, только вперёд.
Наступил рассвет.
Батальоны до вечера пролежали в снегу. Немцы не жалели мин и патронов, не давая возможности подняться в атаку. Солдаты зарывались в снег под огнём противника, оборудуя узкие щели, начали вести беспокоящий ружейный огонь. Пулемётные расчёты сооружали гнёзда из трупов убитых товарищей, огрызались, поливая дзоты огнём.
По всему полю разлился тошнотворный на морозе запах крови и пороха.
Связь работала через раз. Осколки мин регулярно перебивали провода, связисты под непрекращающимся обстрелом делали скрутки, но хватало ненадолго.
– Почему не атакуете? – кричал Никифоров в трубку.
– Нам не подняться, товарищ майор… Головы не поднять, – докладывал Зимин, командир второго батальона. – Где артиллерия? Срочно артиллерия нужна. Я уже полбатальона здесь оставил…
Чечот набирал артиллеристов.
