Соблазн полностью

Я чертыхнулась про себя по поводу ошибки с последним. Пытаясь склонить его на свою сторону, взывая к его разуму, я не сообразила, что в этом смысле он за пределами досягаемости. В общем, это он обманул меня. Возможно, мальчик и следовал каким-то правилам, которым подчинялся в школе или общаясь с отцом, но со мной, как и со щенком, он был чистый псином. «Темная материя» – так охарактеризовал бы его Женс: создание, доверху наполненное желанием, без каких бы то ни было ограничителей. Со мной он дойдет до тех пределов, до которых его доведет желание, и ничто во мне его не остановит: он просверлит в теле дырки, разрежет, сотрет в порошок, будет вгрызаться в мою плоть, как термит, пока не насытится. От него невозможно чего-то добиться в рамках человеческого общения. И таким его сделала его несчастная коротенькая жизнь рядом с Наблюдателем. Раньше нужно было догадаться.

Из-за тревоги за Веру я допустила серьезнейшую ошибку и теперь за это плачу́ – и очень дорого.

Стала думать об оставшихся возможностях. Не нашла ни одной. Женс предупреждал меня: «С того момента, когда он разденет тебя и перевяжет лицо веревками, начнется обратный отсчет. С этой минуты твои шансы захомутать его будут стремиться к нулю». Ясное дело, мы оба – и Женс, и я – полагали, что у меня будет возможность разыграть маски, и, соответственно, готовясь к встрече с Наблюдателем, я шла тем единственным путем, который доступен наживке. Но я не могла предвидеть подготовленного им трюка. Я рассчитывала найти свою сестру – живой или мертвой, а не напороться на шантаж при помощи датчиков отслеживания поведения, есть они здесь или нет. Это спутало все карты, связало мне руки надежнее, чем веревки. Я была почти уверена, что Наблюдатель лжет, что не может такого быть, чтобы его датчики просчитали быструю маску. И если я хочу иметь ничтожный шанс спасти Веру или выжить самой, я должна-таки отважиться на маску – рано или поздно.

Но чтобы принять решение, нужно спокойствие и время, а я уверена, что Наблюдатель не даст мне ни того ни другого.

Как он пришел, я не услышала. Мальчик незадолго до этого включил грохочущий рок.

– Выключи это, – велел Наблюдатель.

Внезапно наступившая тишина встревожила не меньше шума. К этому моменту не было уже ничего, что не причиняло бы беспокойства.

– Ты дал воды?

Долю секунды я не могла решить: вопрос о щенке или обо мне.

Ответа не последовало. Наблюдатель повторил вопрос, и ребенок сказал «да».

– Отвечай, когда я тебя спрашиваю, Пабло.

Я так и лежала на полу – лицом вниз, вцепившись в веревки, соединявшие руки и ноги, чтобы хоть немного ослабить напряжение. Когда я уставала, то старалась напрячь мышцы ног. Боль в отрезанном пальце, как голодный пес, в любой момент готова была сорваться с цепи. Все было хреново, но я знала, что худшее впереди.

Чувствую его прикосновение – и страстно желаю, чтобы моя кожа стала кислотой и сожгла его пальцы. Он проверил мне пульс на шее, осмотрел повязку, сделал укол в правое предплечье. Наверное, какой-то анальгетик. Наблюдатель не хочет, чтобы я лишилась чувств раньше, чем начнется спектакль.

Единственное, что я могла видеть, – его упертое в пол колено под черной тканью опрятных, выглаженных брюк. Вдохнула аромат мужского парфюма. Тут он дернул меня за руку, и я оказалась на боку. Одновременно с вырвавшимся у меня стоном я почувствовала пластиковое горлышко во рту, просунутое между веревок. Выпила столько, сколько смогла. Часть воды выблевала назад. Наблюдатель выглядел расплывчатым силуэтом в слепящем свете.

– Хорошо отдохнули? – Он завинтил крышечку. – Хотите есть? Что еще мы можем для вас сделать?

Ни один из вопросов не требовал ответа. Но я заметила, что время от времени мужчина оглядывается и немного отодвигается. «Проверяет, не заслонил ли глазки датчиков», – подумала я.

Снова послышался визг, на этот раз совсем слабый, и строгий папаша поднял голову:

– Отнеси собаку вниз, Пабло.

– А здесь ее нельзя держать?

– Я уже сказал. И сходи прими душ, переоденься и надень ботинки.

Воцарилась напряженная тишина, разорванная грохотом. Что-то упало на стол за спиной Наблюдателя и прокатилось до самого края: мальчик, несомненно раздраженный, уходя, швырнул электронож, который держал в руке. Его отец изобразил тяжелый вздох. Снова перевел взгляд на меня и улыбнулся. Вид у него был такой, словно он извиняется за поведение сына перед соседкой.