Вошел Ганнон, держа в руках высокую деревянную ширму, которая складывалась посередине.
— Это личная ширма Мейрин, я одолжил ее, чтобы оградить вас от любопытных глаз, — пояснил он Кили.
Элерик выразительно посмотрел на него, но Ганнон намеренно избегал его взгляда.
— Личная ширма? — Кили недоуменно разглядывала конструкцию.
— Да, ее специально сделали для Мейрин, чтобы создать ей все условия, когда она принимает ванну, — объяснил Ганнон.
Убедившись, что ширма достаточно большая и надежно закрывает весь угол, Кили радостно улыбнулась.
— Это превосходно!
Ганнон улыбнулся в ответ и протянул ей целый ворох чистой одежды.
— Мейрин прислала вам новое платье, чтобы переодеться после купания, и просила передать, что завтра утром женщины подберут для вас еще что-нибудь.
Чувство благодарности переполняло Кили, отчего щеки ее заалели, а глаза подозрительно увлажнились.
— Пожалуйста, поблагодарите Мейрин и всех женщин от моего имени, — сказала она тихо.
Ганнон кивнул и вышел из комнаты вслед за женщинами, плотно прикрыв за собой дверь.
Кили провела рукой по ткани платья с выражением странной печали на лице, затем взглянула на Элерика.
— Я быстро.
Элерик отрицательно покачал головой.
— В этом нет необходимости. Не торопись. После еды мне стало гораздо лучше. Я просто спокойно полежу.
Его бросило в холодный пот, когда Кили зашла за ширму, а через мгновение сняла порванное платье и перекинула его через ширму, где оно и повисло, зацепившись за край.
Этот кусок дерева скрывал нагую девушку от посторонних глаз. Элерик мысленно ругал Ганнона последними словами за ненужную инициативу, потому что теперь ему оставалось только лежать в постели и рисовать в своем воображении длинные стройные ноги, великолепную грудь, крутые бедра, скрывающие завитки волос, которые, вероятно, были тоже темными.
Прикрыв глаза, Элерик прислушивался к плеску воды. Кили напевала от удовольствия, пробуждая желание, отчего мужское достоинство Элерика неумолимо и безжалостно напряглось и восстало. Казалось, кожа вот-вот лопнет.
Его левая рука нетерпеливо потянулась к чреслам. Ткнувшись пальцами в твердую плоть, он крепко сжал ее у основания. Вверх и вниз неутомимо скользила рука, и стон готов был вырваться из груди от невыносимого внутреннего напряжения.
Кили что-то мурлыкала себе под нос, а Элерик, прикрыв глаза, представлял, как она поднимает ногу и проводит по ней мочалкой вверх, потом вниз и обратно вверх.
Господи! Он никак не мог кончить.
Черт подери, у него ничего не получалось! Ему необходимо окунуться в воду, в которой мылась она. Ему хотелось отскрести эту запекшуюся кровь на боку, хотя Кили сделала все возможное, чтобы содержать раненого в чистоте. Она даже вымыла ему голову. Он помнил каждое мгновение этого действа. Никто и никогда не заботился о нем с такой искренней душевной теплотой.
Он все отдал бы, чтобы забраться к ней в бадью и сесть позади. Он вымыл бы каждый дюйм ее прелестного тела, пропустил между пальцев каждую прядку шелковистых волос.
Элерик еще крепче сжал напряженный жезл, вращая, поднял крайнюю плоть, накрыл головку, надавил и с силой опустил вниз. Дыхание его участилось. Он закрыл глаза и представил, что Кили стоит перед ним на коленях с полуоткрытыми губами, готовая впустить его.
Он погружает руку в ее волосы и крепко держит, направляя готовый взорваться пенис в бархатный жар ее распахнутых губ. Он погружается в самую глубину. Скользит вперед и назад, в то время, как она чувственно водит языком по головке.
Чресла горели огнем. Мошонка взбухла от семени, которое закипало, готовясь извергнуться, как лава из вулкана, поднимаясь по жерлу вверх. Рука Элерика двигалась все быстрее и крепче сжимала плоть. Не обращая внимания на дикую боль в боку, он изогнулся всем телом, пальцы ног свело судорогой, и семя, наконец, выплеснулось ему на живот.
Затем пришло наслаждение. Это было самое бурное извержение, которое ему доводилось испытать. Господи, ведь он даже не прикоснулся к Кили! Насколько ярче и невероятнее были бы ощущения, если бы он вошел в нее или если бы она обхватила его пенис губами?
Звук стекающей с тела воды отвлек его от сокровенных мыслей, свидетельствуя о том, что Кили закончила свой туалет. Со стоном Элерик избавился от остатков семени, надавив на плоть, и позволил вконец измотанному достоинству безвольно упасть на сторону. Он опустил льняную рубашку, поморщившись, когда грубая материя коснулась чувствительной плоти.
Кили выглянула из-за ширмы.
— С тобой все в порядке? Мне кажется, я слышала какие-то звуки.
— Все хорошо, — прохрипел Элерик. — Если ты закончила, я бы тоже хотел помыться. Обещаю быть осторожным со швами.
Девушка нахмурилась, но спорить не стала. Она снова исчезла за ширмой, и он услышал шорох, означавший, что она вытирается и надевает рубашку и платье. Через несколько минут она появилась в свежей чистой одежде, разрумянившаяся от горячей воды. Длинные влажные волосы, струившиеся по спине, доходили до талии.
— Пока ты будешь мыться, я посушу волосы у камина, — сказала она.
Элерик попытался подняться, но замер, задохнувшись от боли в боку.
