В следующую секунду поняла, что ему не нравится, когда женщины смотрят в глаза. Особенно сейчас. Спешно потупилась:
— Простите, ошибалась комнатой.
Он был возбуждающе зол. Изучал меня жадным взглядом, а я уже знала, чего он хочет, и внутри разгорался огонь, колени приятно слабели. Дрожащим, испуганным голосом пролепетала:
— Простите, — и отступила.
Меня захлестнуло волной дикого возбуждения.
— Э нет, — пророкотал мужчина, тяжело шагая ко мне.
Он придавил меня к двери: сильный, гневный. От него пахло мылом и травами, за что я была крайне благодарна. И аура чистая — ни одного инфекционного заболевания.
— Господин, — выдохнула я. — Отпустите.
Его это возбуждало. Сдержалась, чтобы не податься навстречу. И когда он прижался к моим губам, упёрлась руками в грудь. Отталкивая, я задыхалась от ощущения, как его это заводит. О Тьма, да он с ума сходил от желания!
Я билась в его объятиях, и жар растекался по телу, я скользнула по его всунутому между ног колену и застонала, с трудом маскируя это под всхлип. Мужчина схватил меня и потащил к застеленной мехом койке.
— Нет, господин, ах, нет, — лепетала я, торопливо перебирая ногами. — Нет, отпустите. — Умоляла я, даже не двигаясь, пока он расстёгивал и стягивал штаны. — Господин, не надо.
Облизнула пересохшие губы. Он хотел, чтобы я зарыдала, резко поддёрнул подол, за бёдра потянул меня к краю. Он ждал, чтобы я умоляла о пощаде. И плакала. Плакала. Меня жгло его желанием, между ног было невыносимо жарко и мокро.
— Нет, господин, — я выдавила всхлип. — Нет, только не это.
И задёргала плечами, а внутри всё скручивало от желания. Я чуть не закричала, чтобы он уже начинал, а он лишь лапал мои бёдра. Я завсхлипывала сильнее:
— Нет, господин, прекратите, нет, пожалуйста, нет, — дёрнулась вперёд, будто собираясь бежать. — Я закричу.
Он накрыл ладонью мой рот и наконец-то толкнулся внутрь, по мокрому легко задвинул на всю длину, и я затряслась во вспышке удовольствия. Он двигался, не давая передышки, почти сразу я снова ощутила напряжение внизу живота, плеснувшееся по телу жаркой судорогой. Ладонь убрали со рта, и я знала, зачем:
— Ах, господин, нет, остановитесь, мне больно, больно, — я растворялась в его удовольствии от этих криков. Он запустил пальцы в волосы и потянул, и хотя я дрожала от удовольствия и лишь усилием воли не толкалась навстречу, я выкрикивала то, что он жаждал услышать: — Господин, прекратите, хватит, вы меня порвёте, — вот тут он себе льстил, размер был так себе. — Господин, ах, хватит, хватит.
Эсин будет в восторге от этой истории. Прикрыла глаза, запоминая ощущения и ситуацию. Резкий толчок — и меня охватило сильнейшее удовольствие. За волосы потянули, и я даже изобразила плач:
— Остановитесь, больно, нет… только не в меня, нет.
Он мощно придавил меня к кровати, и внутрь стрельнуло семя. Тяжело дыша, прислушиваясь к ощущениям, я поняла: если сейчас повалиться на кровать и зарыдать, он снова меня захочет. В животе приятно сжалось, я спрятала улыбку в шкуре. Заставила себя расслабиться, только плечами подёргивала. Приоткрыла рот изобразить рыдания.
В дверь резко постучали.
— Господин Нья, вам срочное послание от отца.
Вмиг он слетел с меня, натянул штаны и заносился по комнате. Подскочил ко мне:
— Молчи! Ради Света — молчи! — подбежал к двери и приоткрыл её, схватил конверт и захлопнул.
Привалившись к ней спиной, трясущимися руками быстро распечатал письмо, мгновенно прочитал, побледнел, покраснел, снова побледнел и уставился на меня с таким безумным выражением лица, что я усомнилась в утверждении тёмного, будто у этого невестой покинутого кишка тонка убить.
— Э… — Нья впился волосы, глаза забегали по полу. — Послушай, ты… ты… ты сама виновата.
В чём? В чём меня ещё обвиняют? Я задохнулась от возмущения.
Нья подбежал к комоду и стал одной рукой рыться в сумке. Осторожно сползла с кровати и двинулась к выходу пока на меня ещё что-нибудь не повесили: мне пожара в светлом квартале хватило. Бросившись наперерез, Нья протянул туго набитый кошель.
— Это за молчание. Ты… ты не должна никому рассказывать.
А, так он хочет сохранить всё в тайне?
— Но господин, вы, — я задрожала нижней губой, обхватила себя руками. — Вы меня обесчестили.
Швырнув кошель к моим ногам (ударился глухо, ощутимо, я даже вибрацию досок почувствовала), он вновь метнулся к сумке, вытащил ещё три таких же кошеля и один початый. Протягивая их мне трясущимися руками, Нья взмолился:
— Только никому не говори. Никому. Никогда. Забудь, что тут было.
Хотела поломаться, но было чувство, что этот больной на всю голову человек отдаёт все наличные. Он ещё и перстень с пальца стянул, браслет золотой. И серёжку жемчужную из уха выдернул.
Короче, надо хватать и бежать, пока не передумал. Подняв с пола кошель, я сделала из подола карман, загрузила туда все кошельки, украшения — и ринулась прочь, не сдерживая счастливой улыбки. По коридору промчалась на цыпочках, дверь в нашу комнату открыла и закрыла бесшумно. Привалилась к ней и перевела дыхание.
