Ребенка приходилось тащить за собой non passibus aequis[90], как говорит Вергилий, и он на каждом шагу спотыкался, вызывая окрики матери. Правда и то, что он чаще смотрел на лепешку, чем себе под ноги. Несомненно, лишь весьма уважительная причина мешала ему откусить кусочек, и он довольствовался тем, что нежно взирал на нее. Но матери следовало бы взять на собственное попечение лепешку – жестоко было подвергать толстощекого карапуза танталовым мукам.
Все три «дамуазель» (ибо «дамами» в то время называли лишь женщин знатного происхождения) болтали наперебой.
– Поторопимся, дамуазель Майета, – говорила, обращаясь к провинциалке, самая младшая и самая толстая из них. – Я очень боюсь, как бы нам не опоздать; в Шатле нам сказали, что его тотчас же поведут к позорному столбу.
– Вот еще! Что вы там болтаете, дамуазель Ударда Мюнье? – возражала другая парижанка. – Ведь он же целых два часа будет привязан к позорному столбу. Времени у нас достаточно. Вы когда-нибудь видели такого рода наказания, дорогая Майета?
– Да, – ответила провинциалка, – в Реймсе.
– Вот еще! Воображаю, что такое ваш реймский позорный столб! Какая-нибудь жалкая клетка, в которой крутят одних лишь мужиков. Подумаешь, какая невидаль!
– Одних мужиков! – воскликнула Майета. – Это на Суконном-то рынке! В Реймсе! Да там можно видеть просто замечательных преступников, даже таких, которые убивали мать или отца! Мужиков! За кого это вы нас принимаете, Жервеза?
Очевидно, провинциалка готова была яростно вступиться за честь реймского позорного столба. К счастью, благоразумная дамуазель Ударда Мюнье успела вовремя направить разговор по иному руслу.
– А кстати, дамуазель Майета, что вы скажете о наших фламандских послах? Видели вы когда-нибудь подобное великолепие в Реймсе?
– Сознаюсь, – ответила Майета, – что таких фламандцев можно увидать только в Париже.
– А заметили вы среди чинов посольства того рослого посла, который назвал себя чулочником? – спросила Ударда.
– Да, – ответила Майета, – это настоящий Сатурн.
– А того толстяка, у которого физиономия похожа на голое брюхо? – продолжала Жервеза. – И того низенького, с маленькими глазками и красными веками, лишенными ресниц и зазубренными, точно лист чертополоха?
– Самое красивое – это их лошади, убранные по фламандской моде, – заявила Ударда.
– О моя милая, – перебила ее провинциалка Майета, чувствуя на этот раз свое превосходство, – а что бы вы сказали, если бы вам довелось увидеть в шестьдесят первом году, восемнадцать лет тому назад, в Реймсе, во время коронации, коней принцев и королевской свиты? Попоны и чепраки всех сортов: одни из дамасского сукна, из тонкой золотой парчи, подбитой соболями; другие – бархатные, подбитые горностаем; третьи – все в драгоценных украшениях, увешанные тяжелыми золотыми и серебряными кистями! А каких денег все это стоило! А красавцы-пажи, которые сидели верхом!
– Все это может быть, – сухо заметила дамуазель Ударда, – но у фламандцев прекрасные лошади, и в честь посольства господин купеческий старшина дал блестящий ужин в городской ратуше, а за столом подавали засахаренные сласти, коричное вино, конфеты и прочие деликатесы.
– Что вы там болтаете, соседка! – воскликнула Жервеза. – Да ведь фламандцы ужинали у господина кардинала, в Малом Бурбонском дворце!
– Нет, в городской ратуше!
– Нет же, в Малом Бурбонском дворце!
– Нет, в городской ратуше, – со злостью возразила Ударда. – Еще доктор Скурабль обратился к ним с речью на латинском языке, которою они остались очень довольны. Мне сказал об этом мой муж, а он присяжный библиотекарь.
– Нет, в Малом Бурбонском дворце, – упорствовала Жервеза. – Еще эконом господина кардинала выставил им двенадцать двойных кварт белого, розового и красного вина, настоянного на корице, двадцать четыре ларчика двойных золоченых лионских марципанов, столько же свечей весом в два фунта каждая и полдюжины двухведерных бочонков белого и розового боннского вина, самого лучшего, какое только можно было найти. Это-то уж, надеюсь, бесспорно? Мне все это известно от моего мужа, состоящего пятидесятником в городском совете общинных старост: он даже нынче утром сравнивал фламандских послов с послами отца Жеана и императора Трапезундского, которые приезжали из Месопотамии в Париж еще при покойном короле и носили в ушах кольца.
– А все-таки они ужинали в городской ратуше, – ничуть не смущаясь пространными доводами Жервезы, возразила Ударда, – и там подавали такое количество жаркого и сластей, какого никогда еще не видели!
– А я вам говорю, что они ужинали в Малом Бурбонском дворце, но прислуживал им Ле Сек из городской стражи, и вот это-то вас и сбивает с толку.
– В ратуше, говорю я вам!
– В Малом Бурбонском, милочка! Я даже знаю, что слово «Надежда» над главным входом было иллюминировано цветными фонариками.
– В городской ратуше! В городской ратуше! И Гюсонле-Вуар играл там на флейте!
– А я вам говорю, что нет!
– А я вам говорю, что да!
– А я вам говорю, что нет!
