В чем исток противостояния Бродского и Аронзона, отмечаемого многими современниками и исследователями?[11] «Оттуда, сверху, до пределов нисходя, слово по мере нисхождения соответствующим образом распространяется. Но теперь, восходя от нижнего к высшему, по мере восхождения оно сокращается и после полного восхождения будет вовсе беззвучным и всё соединится с невыразимым»[12]. Эта мысль Дионисия Ареопагита применима и к движению поэтик Бродского и Аронзона в 1960-е годы: романтический постакмеист Бродский, всей своей поэтической интонацией обращенный к вещному миру, — и «герметист», по определению В. Кривулина, Аронзон, для которого граница между внутренним и внешним миром проходила по собственной коже[13], — и эту границу он не переходил. Бродский — поэт, актом поэтической речи овеществлявший время; его мир того периода — поэзия больших форм и почти эпического пафоса, а его человеческая судьба явилась лишь подтверждением декларации художника: принятие на себя удара времени. Для Аронзона время не течет, оно статично, и его лирика — поэзия не действий, а состояний, где ограниченный набор предметов вещного мира дан не для описания и врастания в мир или противостояния ему, а с целью создания индивидуального языка, в котором имя слова замыкается на его значении, не выводя в понятийную сферу, — стратегия, близкая к заумному языку футуристов и поэтике ОБЭРИУ. Из этих изначально разных посылок — «нисходящего» движения в мир у Бродского и попытки «полного восхождения» у Аронзона[14] — и рождается их полярность на поэтической карте России.
Но в тот период ни для Бродского, ни для Аронзона — двух двадцатилетних поэтов — речь о признании их истинного места в истории русской литературы не шла. Для Аронзона многое заслоняют финансовые и бытовые проблемы: он и Рита ютятся в одной комнате с ее родителями, а потом снимают комнату в том же доме (Зверинская ул., 33). Остро переживая несамостоятельность, материальную зависимость, Аронзон переводится на заочное отделение, а летом 1960 года, при посредничестве И. Бродского, устраивается рабочим в геологическую экспедицию на Дальний Восток — с целью заработка[15]. Возвращается он оттуда раньше ожидаемого, на костылях: диагноз — саркома, единственное лечение — немедленная ампутация ноги. Только вмешательство матери, опытного военного врача, позволило установить, что это — остеомиелит, все же поддающийся лечению. После тяжелой операции в Окружном военном госпитале ногу удается спасти. В общей сложности Аронзон проводит в госпитале более семи месяцев, побеждает начавшееся заражение крови, проходит через несколько операций по чистке кости и выписывается инвалидом. Позднее он вынужден периодически ложиться в больницу, осталась и хромота.
После больницы Леонид и Рита живут с родителями поэта на 2-й Советской — оба с группой инвалидности (у Риты — комбинированный порок сердца). Со временем жилищная ситуация разрешается: в результате сложного обмена в 1963 году родители переселяются на Охту, в только что отстроенный кооператив на Якорной улице[16], а Виталий Аронзон со своей семьей въезжает в квартиру на 2-й Советской, освободив для Леонида и Риты комнату в доме 11/20 по Владимирскому проспекту (так называемый «дом Достоевского»). Напротив располагался театр им. Ленсовета, где во времена НЭПа был игорный дом; это соседство отразилось в повести «Ассигнация». Брат поэта так вспоминает о квартире: «Обычная ленинградская коммуналка с соседями-антисемитами (явными и не явными), общей кухней, заставленной кухонными столами, ванной с дровяной колонкой и одной уборной. Стену коридора у входа в квартиру украшала батарея электросчетчиков — важных инструментов для внутриквартирных расчетов за электроэнергию, у других стен помещался семейный хлам. Эта когда-то барская квартира была не худшим вариантом жилья. Наша квадратная комната с двумя большими окнами, выходившими на Графский переулок[17], имела прихожую со стороны коридора, которая создавала иллюзию квартиры в квартире и в которой удавалось разместить только холодильник и вешалку. Отопление было печное, но к въезду Лёни оно было уже заменено на центральное. Одна из боковых стен комнаты была наружной стеной дома и зимой не прогревалась печным отоплением, поэтому в сильные холода на ней белел иней»[18]. Атмосфера этого района и дома отчасти воссоздается в поэме «Прогулка».
