Вырвавшись из его объятий, она бросилась на постель и спрятала свое лицо, схватившись за спинку кровати вытянутыми руками. Габриэл застыл на миг, пораженный, но тут же пошел за ней. Минуя трюмо, он бегло увидел в нем себя в полный рост, широкий пластрон рубахи, в обтяжку на плотном туловище, лицо, выражение которого всегда его удивляло при встречах с зеркалом, мерцающие очки в золотой оправе. Он остановился поодаль, не приближаясь вплотную, и спросил:
— Но что же такого в этой песне? Почему ты заплакала?
Она приподняла голову и, как ребенок, вытерла глаза кулачком. Голос его прозвучал участливее, чем он хотел:
— Ну почему, Грета?
— Я думаю про человека, который пел эту песню давным-давно.
— И кто же был этот человек давным-давно? — спросил Габриэл с улыбкой.
— Один человек, которого я знала в Голуэе, когда я там жила с бабушкой, — сказала она.
Улыбка сползла с лица Габриэла. Гнев и досада начали снова сгущаться в его мозгу, а в жилах тускло затлелся огнь окрашенного гневом желания.
— Это кто-то, с кем у тебя был роман? — спросил он с насмешкой.
— Это был один мальчик, которого я знала, — ответила она, — по имени Майкл Фьюри. Он часто пел эту песню, «Девица из Огрима». Он был очень тонкий.
Габриэл промолчал. Он не хотел, чтобы она подумала, будто его интересует этот тонкий мальчик.
— Я так и вижу его, — сказала она после небольшой паузы. — У него были огромные темные глазищи, и в них такое выражение — ну такое!
— А, так ты в него влюблена? — спросил Габриэл.
— Я с ним ходила гулять, когда жила в Голуэе, — отвечала она.
В мозгу Габриэла мелькнула мысль.
— Так, может быть, поэтому ты хотела поехать в Голуэй с этой Айворз? — произнес он холодно.
Она посмотрела на него и удивленно спросила:
— Зачем это?
Под ее взглядом Габриэл почувствовал себя неловко и, пожав плечами, сказал:
— Откуда я знаю? Может быть, повидаться с ним.
Она медленно отвела взгляд, следуя взором к окну вдоль луча света.
— Он умер, — вымолвила она наконец. — Умер, когда ему было всего семнадцать. Правда, это ужасно, умереть таким молодым?
— А чем он занимался? — спросил Габриэл еще с оттенком насмешки.
— Работал на газовом заводе, — сказала она.
Габриэл почувствовал унижение — и от неуместности своей насмешки, и от призыванья из царства мертвых этой фигуры, мальчика с газового завода. Когда он был весь полон воспоминаний об их интимной жизни, полон нежности, радости, желания, она мысленно сравнивала его с другим. Со стыдом он вдруг отчетливо представил себя. Смехотворная фигура, мальчик на побегушках у теток, нервический сентиментальный идеалист, ораторствующий перед профанами, романтизирующий свою похотливость, — то жалкое фатоватое существо, которое промелькнуло в зеркале. Инстинктивно он отвернулся сильней от света, чтобы она не заметила залившую его краску стыда.
Он хотел удержаться в тоне холодного расспроса, но, когда он заговорил, его голос звучал покорно и равнодушно.
— Мне думается, ты была влюблена в этого Майкла Фьюри, Грета, — сказал он.
— Я очень с ним дружила в то время, — ответила она.
Голос ее был приглушен и печален. Габриэл наконец ощутил, как напрасно было бы пытаться увлечь ее туда, куда он намеревался. Взяв ее руку и лаская ее, он так же печально проговорил:
— А почему он умер таким молодым, Грета? Вероятно, чахотка?
— Я думаю, он умер из-за меня, — был ответ.
Темный ужас охватил Габриэла при этих словах, словно в тот час, когда он готовился к своему торжеству, некое неосязаемое мстительное существо ополчалось против него, собирало против него силы в своем темном мире. Призвав весь свой разум, он отбросил видение. Он продолжал ласкать ее руку, но перестал спрашивать ее, он чувствовал, что теперь она расскажет сама. Рука ее была теплой и влажной; она не отзывалась его касаниям, но он продолжал ее ласкать, как в то весеннее утро он ласкал ее первое письмо к нему.
— Это было зимой, — сказала она, — в самом начале той зимы, когда я переезжала от бабушки в монастырь. А он в это время лежал больной у себя на квартире в Голуэе, ему нельзя было выходить, и уже написали его родным в Утерард. Говорили, у него упадок сил или что-то такое. Я точно никогда не знала.
Она сделала небольшую паузу и вздохнула.
— Бедный мальчик, — промолвила она. — Он очень меня любил, и он был такой деликатный. Мы с ним вместе гуляли, ну, ты знаешь, как это бывает в провинции. Если бы не его здоровье, он бы учился пению, бедняжка Майкл Фьюри, у него был такой чудесный голос.
— И что было потом? — спросил Габриэл.
— А потом, когда наступило время мне уезжать из Голуэя в монастырь, ему уже было гораздо хуже, и меня к нему не пустили повидаться. И я ему написала письмо, написала, что еду в Дублин и что вернусь летом и надеюсь, ему уже тогда будет лучше.
Она снова сделала паузу, чтобы справиться со своим голосом, потом продолжала:
