– Знаешь, в чём была главная проблема Сесилии? Она, чёрт возьми, вообще не умела радоваться. Всё и всегда было важным. Она учитывала всё и ни на что не могла наплевать. А ведь это необходимо, согласен? Необходимо, чтобы жить. Чтобы пожать плечами и пойти дальше. Но каждый раз, когда случалась какая-нибудь дрянь, Сесилия воспринимала её в духе
– Да, она воспринимает существование всерьёз, – ответил Мартин.
– Tempus [71], Мартин, tempus! – Вера втоптала окурок в траву. – И ты, как никто другой, должен его учитывать. Правильным здесь будет прошедшее время. Она, чёрт возьми, существование всерьёз
И в развевающемся за спиной пальто она пошла назад к дому.
Эммануил Викнер расположился в самом дальнем углу гостиной. Ракель села в кресло рядом. Праздник угасал. У стола криво стояли пустые стулья, края скатерти смялись, пламя догорающих стеариновых свечей отражалось в бокалах, покрытых жирными пятнами.
– Добро пожаловать на обзорную площадку, – сказал Эммануил и предложил Ракели шоколадную конфету с подноса, лежавшего у него на коленях. – Слева по курсу мамочка в изрядном подпитии после бутылки «Амаретто» оживлённо беседует с бедной лучезарной Сусанной. Думаю, они обсуждают воспитание детей. Сусанна слегка удручена, тебе не кажется? Захмелевшая свекровь вцепилась коготками в её запястье и делится опытом родов в шестидесятых годах прошлого века. А Сусанна трезва. Страшная участь. И всё равно я удивлён тем, что Петеру удаётся производить детей с такой регулярностью. Честно говоря, именно он вызывал у меня наибольшие сомнения. Впрочем, что я могу знать. Гляди-ка, он даже взял ещё одну порцию десерта. А вот и Вера, в этом развевающемся одеянии она просто Скарлетт О’Хара. Ой-ой, кажется, она встревожена. Она на кого-то рассердилась? У неё наметилась сделка? Нет… идёт мимо. Боже, как же громко её каблуки стучат по ступеням, – Эммануил покачал головой. – Не секрет, что она всегда свирепеет, как только речь заходит о живописи Сесилии.
Ракель поняла, что это шанс.
– Представляешь, а я не видела ни одной её работы, – соврала она. Упоминать о картинах в сарае не хотелось. Днём она снова зашла туда тайком, собираясь разглядеть их как следует, но ничего не обнаружила. Байковое одеяло, аккуратно свёрнутое, лежало на полке рядом с бутылочками из-под эфира.
– Безобразие, – произнёс он равнодушно. – Это же часть твоего культурного наследства. У меня дома есть несколько работ, заходи как-нибудь посмотреть.
– С удовольствием.
Эммануил Викнер с пристрастием осматривал очередную конфету, прежде чем положить её в рот и приступить к тщательному разжёвыванию. Ракель задумалась, не стоит ли всё же сказать о картинах в сарае, но слов подобрать не смогла и вместо этого спросила, показав на одинокую с зелёными переливами бабочку, висевшую на стене неподалёку.
– Это одна из дедушкиных?
– Что? А, да, наверное. Бабочки, бабочки. Они повсюду. Бабочки. Ракель, ты что-нибудь знаешь о бабочках?
– Почти ничего.
– Главная функция бабочки – размножение, – произнёс Эммануил. – Я сейчас цитирую «Википедию». Многие виды, к примеру, вообще не способны питаться. Они заинтересованы только в поиске одного или нескольких партнёров для спаривания, а если это самка, то, прежде чем умереть, она должна отложить как можно больше яиц. Меня вдруг осенило, что где-нибудь без четверти три ночи с бабочкой можно легко перепутать среднего посетителя какого-нибудь заведения на Кунгспортавенин, но бог с ними, разве это не говорит во многом и о человеческом существовании?
– Что ты имеешь в виду?
– Да ты, наверное, назовёшь меня циником или обвинишь в слишком упрощённом видении человеческого существования, и в обоих случаях будешь совершенно права. И, кстати, меня очень радует, что моя столь проницательная и критически мыслящая племянница Ракель не принимает слепо на веру всё, что я говорю, только потому, что я её старший родственник. Но я думаю – говорю это, поскольку тридцать семь лет гнул спину, изучая жизнь эмпирически, – что всё, чем мы занимаемся, это хитроумный объездной путь, мы идём в обход, но всё равно вернёмся к отправной точке, а она одна и та же и для нас, и для бабочек… – Он сунул в рот конфету и продолжил: – Ты же, конечно, помнишь своего Фрейда? Непрерывное путешествие организма к смерти. Мы все постоянно едем в одну и ту же сторону, но, как мудро заметил Зигмунд, сидя за письменным столом на Берггассе, 19: «организм стремится к смерти, но она поступает по-своему». «По ту сторону принципа удовольствия», страница сорок два. И всё же надо признать, что с бабочками природа преуспела. Они не ищут окольных путей. Они идут напрямик. Сначала жизнь, а потом смерть. Существование, вываренное до сути. Слушай, давай за это выпьем.
– Давай, – согласилась Ракель. Она была почти уверена, что он ошибся с цитатой.
