Уже во второй свой парижский вечер Мартин сочинил длинное письмо Сесилии, в процессе написания которого пил красное вино и следил, чтобы сигарета повисала между губами, как у Камю. Со всей виртуозностью, на какую был способен, живописал поездку, квартиру, район и жизнь, которая ещё не выкристаллизовалась, но уже им себя пообещала. Машинка стучала беспрерывно, текст на почтовой бумаге стремительно рос.
В мансарде отсутствовал телефон, что, в общем-то, не было большим минусом, потому что международные звонки всё равно стоили дорого. На срочный случай есть телефонная будка, но для этого нужно разменять монеты и выбирать время, когда Сесилия точно дома. Пока же Мартин купил в
Вначале он писал от двух до четырёх писем в неделю. Ответы приходили быстро, часто они писали друг о друге, и её почерк на конверте всегда вызывал у Мартина вспышку радости.
Он писал, что ему её не хватает, хотя это было не совсем так.
Конечно, будь она рядом, в этом не было бы ничего плохого. Они бы сняли какую-нибудь квартирку. Она бы училась в Сорбонне.
(Она бы там отлично смотрелась – старая библиотека, на Сесилии чёрная водолазка и слаксы, светлая голова склонилась над биографией Сартра.) Но они приехали в Париж как трое друзей. Если бы она была с ними, то в Париже бы жили трое друзей и Сесилия, а это уже совсем другая история. Мартин и Густав не гуляли бы по безлюдному городу в час, когда утреннее солнце только-только начинает золотить окна квартир на верхних этажах. В половине четвёртого утра не останавливались бы у булочной и не покупали бы горячие круассаны. Не делали бы большой крюк, чтобы увидеть Люксембургский сад на рассвете, несмотря на то, что им до боли в глазах хотелось спать.
– Правда же, – спросил Мартин у Густава, который шагал рядом в распахнутом пальто, потому что весна уже началась, – это была бы совсем
Они перепрыгнули через забор и сели на скамейку. В парке не было ни души. Широкие поляны блестели от росы. Тюльпаны на клумбах склонили головки, будто в молитве, деревья осторожно переодевались в зелёное, а во всех дворцовых окнах отражалось опаловое небо. Мартин закурил. Нет, если бы здесь была Сесилия, он бы сейчас лежал в тёплой постели и не видел бы ни малейшей причины не лежать в тёплой постели.
– Да и вообще, разве в Париже можно скучать по кому бы то ни было? – добавил он.
– К тому же она скоро приедет, – произнёс Густав.
– Скоро? Сейчас всего лишь март.
– Время пройдёт быстро.
– Ты будешь этот круассан? – спросил Мартин.
Однажды они пришли в бар, где (по словам Пера) собирались художники и писатели, но заведение оказалось совершенно обычным, с совершенно обычными скучно одетыми посетителями, которые ничего интересного, судя по всему, не обсуждали.
– Ты уверен, что мы пришли куда надо?
– Адрес правильный, – ответил Пер.
– Давайте всё равно выпьем по бокалу, – предложил Густав.
Мартин осматривал помещение, пока Пер пытался привлечь внимание официанта и сделать заказ. Ни одной раскрепощённой богемной компании. Ни одной падшей роковой женщины в потускневших пайетках. Никаких зорких глаз, в шуме и дыме пеленгующих интересный материал и начинающих немедленно его обрабатывать, замешивать тесто слов из впечатлений, оставлять его бродить и расти, чтобы на следующий день, когда оно будет готово, приступить, так сказать, к выпеканию…
Мартин вытащил из кармана записную книжку.
В качестве компенсации за несостоявшееся близкое знакомство с французской художественной общественностью они напились. Обзавелись новыми друзьями – тремя немцами, которые тоже пребывали в изгнании. Девушка была довольно симпатичной, и ей, похоже, понравился Пер, а Пер, как всегда, сиял, как солнце, заставлял всех хохотать, а сам с ног до головы заливался румянцем. Густав, напротив, был неразговорчив и сдержан, молча пил вино, а потом ушёл, сославшись на то, что ему завтра надо рано в музей.
