«Берг & Андрен» действительно нужен небольшой успешный проект, и в финансовом плане, и для морального удовлетворения. Маленькому издательству бороться за великие имена не по силам, и они делают ставку на неизвестных, но многообещающих авторов, из которых может что-то получиться. Когда в девяностых они издали Белла, решающим фактором стали даже не продажи, а то, что они, Мартин и Пер, поступили правильно. Идеи нужно со строгой периодичностью откалибровывать с учётом реальности. Это был выдающийся роман, из тех, которые рекомендуются гимназистам учителями-энтузиастами, и он до сих пор продаётся. Ибо приток юных заблудших душ, слава богу, не иссякает, а покет по цене равен паре кружек пива на Андра Лонггатан. Единственным просчётом оказались последующие книги Белла. Он, похоже, израсходовал на дебют всё, что ему было отмерено, вынужденно замаскированная автобиография получилась сентиментальной и самодовольной, с долгими описаниями всяческих несправедливостей, в которых читатель неизбежно вставал на сторону антагониста, потому что альтер эго самого Белла находилось настолько далеко, что идентифицировать себя с ним читатель не мог. Сегодня это, возможно, назвали бы беллетризованной автобиографией, но Белл снабдил всех героев вымышленными именами и не предполагал, что читатель будет воспринимать их как более или менее реальных людей. В общем, после некоторых мучений от публикации они отказались. И другие издательства тоже. История оказалась по-своему трагичной и отнюдь не назидательной для гимназистов: автор написал потрясающий роман на наркотиках, а в реабилитационке у него получилась полная чушь.
Мартину захотелось проверить, действительно ли текст был провальным. Вопреки всему, он быстро нашёл книгу в самом дальнем углу одного из стеллажей. Вечер, таким образом, складывался не так уж безнадёжно: у него есть новая рукопись и старое воззвание к трезвости, он купил чипсы и лёгкое пиво, по телевизору наверняка найдётся что посмотреть, а завтра они встречаются с Густавом.
Элис Берг сидел на скамейке возле Музея искусств и ремёсел. Он почистил стёкла очков специально предназначенной для этого тряпичной салфеткой, после чего со всей обстоятельностью вынул из пачки сигарету и закурил. Встречаться с Филипом Франке он не захотел. Вместо этого он пошёл на выставку моды haute couture 1900–1950.
– Это она, – сообщила Ракель, как только подошла достаточно близко, чтобы он мог услышать. Брат смотрел на неё, широко раскрыв глаза, забыв о зажатой в руке сигарете – курить со всей достоверностью он пока не научился.
– Офигеть, – произнёс он наконец. – И где она сейчас?
– Он не знает. От него она тоже ушла.
– То есть мы проделали весь этот путь, чтобы узнать, что она исчезла
– Ну, не только это. У тебя есть вода? Меня тошнит.
Он протянул ей бутылку. После каждого глотка, который делала Ракель, пластик издавал стук. Они сидели в тени, но по спине у неё всё равно стекал пот. Жар и духота прижимали к земле. На каменной мостовой шуршали сухие листья. Ракель охватило странное ощущение невесомости, словно миропорядок обрушился, никаких связей больше нет, нет ничего незыблемого и всё возможно. Она не испытывала ни одного внятного чувства. Её охватил полный, парализующий покой.
Она начала с наименее сложного: малоправдоподобного известия о том, что у Сесилии была какая-то неприятная история с писателем Лукасом Беллом.
– Странно. Об этом было бы известно, – произнёс Элис, подперев кулаками подбородок. – Такую интересную драматургическую подробность папа ни за что бы не упустил.
Историю о Лукасе Белле Элис тоже слышал бесчисленное количество раз: нависшее банкротство, последний шанс, успех, которого никто не ждал. Масштаб падения Лукаса Белла, грязная изнанка декаданса, слава, настигающая в момент распада, – именно на такие темы отец любил плести словесные кружева на званых ужинах.
– Я не помню никаких поводов для их столкновений, – произнесла Ракель.
– Он ведь потом написал плохую книгу, да? – спросил Элис.
Ракель рассмеялась, хрипло и безудержно, до боли в груди и животе. Элис спросил, что её так развеселило, и Ракель попыталась объяснить: её позабавила мысль о том, что возвышенная и недосягаемая Сесилия была абсолютно равнодушна к людям, но литература вызывала у неё эмоциональные реакции широчайшего диапазона.
– Как будто литература и была для неё настоящей жизнью, а вся остальная фигня просто шла фоном. Человек не мог задеть её по-настоящему, а
– Печально, – произнёс Элис. – Не понимаю. Поэтому она не любит этого Лукаса? Потому что он сначала был хорошим, а потом стал плохим?
– Разумеется, нет. Хотя… я так не думаю. Я сама не понимаю.
Брат схватил мобильный, о котором на несколько минут забыл, – спинномозговой рефлекс, срабатывающий у молодого поколения при любой неопределённости.
– Может, ей не нравилось, что он был наркоманом?
– Вряд ли у неё в этом плане были какие-то высокоморальные принципы.
– Почему?
