– Знакомая история, – сказал Мартин.
– С вами она когда-нибудь случалась?
– Нет, – покачал головой Мартин после некоторого раздумья.
– Человек думает, что другой способен измениться, – произнёс Стефан. – Что сила любви устранит изъяны фундамента и всё поправит. Человек думает: со мной у другого всё будет иначе. Со мной он сможет то, чего раньше не мог. Со мной его воля и желания станут иными. Сорок девять лет их направление было неизменным, но я, единственный, выманю его из одиночества, недоверия и этого полуживого существования. – Он развёл руками. – Никто ничему не учится.
– Надежда уходит последней, – произнёс Мартин. – Увы. Густав мной дорожил. И он устал.
Стефан сказал, что часто думает о последней жене Пикассо. Романтики с их неглубоким пониманием природы желания верят, что с ней он обрёл совершенную, подлинную любовь, избавившую его от потребности в новых сексуальных завоеваниях и безумных влюблённостях. Но брак семидесятидвухлетнего Пикассо и двадцатишестилетней Жаклин Рок, продлившийся двенадцать лет, до самой смерти художника, не изменил его ни на миллиметр. Это был старый человек, который всю жизнь с маниакальным исступлением работал и любил, а потом устал. Уставший человек легко становится верным. Густав тоже устал, возможно, по другим причинам. Он разрешил себе погрузиться в жизнь Стефана. Они вместе путешествовали. Играли в теннис. Гуляли в Хэмпстед-Хит. Пили чай и читали. Ходили в музеи. На зиму уезжали в Италию. Пили хорошее вино, но когда Густав решал заказать ещё бутылку, Стефан предлагал пойти домой, в красивую виллу на склоне холма, принадлежащую его другу-архитектору, и Густав на это соглашался, как соглашался на всё прочее. Стефан знал, что внутри у Густава бьёт сильный источник бунтарства, желание вырваться на свободу, разрушить эту уютную тюрьму, и если отнять у Густава эту возможность свободы – какой бы деструктивной она ни была, – он исчезнет. О долгих срывах в Стокгольме он ничего не рассказывал. Периодические запои лучше постоянного пьянства. И Стефан всегда воздерживался от упрёков, когда Густав наконец появлялся после многомесячного отсутствия. И никогда не расспрашивал о том, о чем Густав не хотел рассказывать сам, надеясь, что важное рано или поздно всё равно станет известно.
– Все хотят, чтобы их заметили, – сказал Стефан. – Тот, кто прячется, хочет, чтобы его нашли.
– Вы встречались с Сесилией?
– Никогда.
Мартин вытащил записную книжку.
– У вас одинаковые инициалы. До того, как она вышла замуж, она так подписывала картины: «СВ».
– Я не знал, что она занималась живописью. – Стефан открыто удивился.
– Это было много лет назад. Ещё до того, как мы её узнали.
Возле отеля они остановились попрощаться. Стефан сказал, что хочет где-нибудь прогуляться, и Мартин порекомендовал Трэгордсфоренинген [253] на другом берегу канала.
– Увидимся на похоронах, – произнёс он.
Стефан медлил с уходом.
– Для него это были мгновения благословенного отдыха, – сказал он в конце концов. – Но не любовь всей его жизни.
– Благословенный отдых – это прекрасно. Многие даже на это надеяться не могут.
– Да, согласен.
И, пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны.
У Лейонтраппан Мартин позвонил Элису. Тот ответил после третьего сигнала. Фоном звучал поезд и вокзальный громкоговоритель.
– Я просто хотел узнать, как там у вас.
– Всё хорошо.
– Что делаете?
– Ничего. Только что поели.
Оба замолчали.
– Как грустно с Густавом, – произнёс Элис. – Как ты себя чувствуешь?
– Нормально.
– Мы приедем, как только сможем. На похороны.
– Спешки нет, занимайтесь своими делами. Привет Ракели.
Вода канала сверкала. Кричали чайки. Свет был слишком ярким. Солнце обхватило его голову тяжёлыми ладонями. Ему нужно высморкаться, но у него нет носовых платков. Он всхлипнул и вытер щёки рукавом рубашки.
