– Разве нет? Речь ведь о романе, где спившийся почтальон отправляется к продажным женщинам. Прямой путь к женскому сердцу.
Мартин потрогал круглую подвеску, висевшую на золотой цепочке. Подвеска лежала строго в ложбинке. У Сесилии была потрясающая ложбинка.
– Я заметил, что часть французов ты читала по-французски, – сказал он.
– Я брала уроки, – ответила она, зевнув, – у пожилой француженки. – Она была дико строгой и ненавидела Аддис.
– А почему она не уезжала?
– Она была замужем за миссионером, который пытался спасти народ из Огадена.
Солнце поднялось выше, в комнате стало прохладнее. Окно было распахнуто. Сверху открывался вид на городские крыши, простирающиеся вплоть до портовых кранов Хисингена. Мартин расстегнул пуговицы на её рубашке и осмотрел все её родинки и родимые пятна. Лицо Сесилии было совсем рядом, глаза полуприкрыты. У неё тонкие запястья. И влажные волосы на затылке.
Потом она ушла в туалет. Он слышал, как в душе льётся вода. Когда она вернулась, волосы у неё были собраны в пучок, отчего черты лица стали более чёткими. У неё были широкие брови с изломом, как у актрис старого Голливуда.
– Мы можем позже сходить в «Прагу», – предложила она, залезая в кровать. После душа её кожа была прохладной и гладкой, как мрамор.
– Отличная идея. При условии, что твой желудок сможет удержать съеденное и ты не устроишь там шоу с рвотой.
Сесилия толкнула его локтем.
– Я видела там твоего приятеля, – сказала она, – того, нервного в очках. Он там часто появляется с шумной компанией художников.
– А, Густава?
– Да.
– Странно, что ты не видела там меня, – и, только произнеся это, Мартин понял, что с тех пор, как узнал, что она живёт неподалёку, уже не первый месяц не заходит в «Прагу».
– Кажется, мне уже лучше, – произнесла она, положив голову ему на плечо. – Ну, что ж, давай займёмся пробелами в моем образовании. Что ты можешь рассказать об этом Уильяме Уоллесе?
МАРТИН БЕРГ: Чаще всего с большими жизненными вопросами мы сначала сталкиваемся в литературе и только потом в реальности.
ЖУРНАЛИСТ: Какие вопросы вы сейчас имеете в виду?
МАРТИН БЕРГ: Смерть, например. И любовь. Особенно любовь. Есть безумцы, которые считают, что любовь должна быть простой. Что любить – это как плыть на надувном матрасе в бассейне, температура в котором равна температуре тела… Что, разумеется, нелепость. Истина в том, что любовь это нечто очень сложное. И человеку тут необходима всяческая помощь.
– Это глупо, – сказал Мартин.
Над ними простирались золотые арки крон Слоттскугена. Воздух был наполнен птичьим пением. Он поставил банку пива себе на живот. Рядом диссонирующим аккордом к псалму во славу прекрасного лета сидел Густав: в рваных джинсах и полосатом свитере, провисавшем на его худосочной грудной клетке. Густав, похоже, вёл ночной образ жизни, и под глазами у него залегли глубокие фиолетовые тени, хотя сегодня (Мартин это знал) Густав проспал двенадцать часов кряду и плотно поел (бифштекс в панировке с картофелем и луковым соусом в «Юллене Праг»).
– Что глупо? – переспросил Густав, и Мартин понял, что тот уловил только конец фразы.
– Что работа отнимает целую прорву времени.
– Вот, и я о том же. Безумие.
– Вечером вообще не остаётся сил. Только к воскресенью удаётся оклематься, но что толку – над тобой уже занесён топор понедельника. Говорят, к этому можно привыкнуть, но вот только когда же это наконец произойдёт?
– Привыкнуть можно, вопрос в том
– Полагаю, к тому, что ты крепостной.
–
В приступе экономии Густав перешёл на самокрутки. Он получил стипендию и, чтобы не спустить деньги на что-то другое, сразу купил холст и масло и был очень доволен собственной находчивостью. Деньги исчезали у него из карманов, как будто он в буквальном смысле ими сорил. Случалось, оплачивая счёт, он добродушно искал сотню, которая «точно где-то была». И никогда не стыдился, если не находил ничего, кроме монет, каких-то бумажек, чеков и спичечного коробка. Разумеется, он снова платил – выуживал мятую пятисотенную после того, как продал картину или получил денежный перевод от бабушки, и настаивал на десерте или коньяке к кофе. Для Густава деньги представляли собой нечто такое, что просто откуда-то появляется. Когда же они исчезают, приходится какое-то время довольствоваться самокрутками и дешёвым вином, но потом они обязательно заводятся снова.
Мартин же, вместо привычной работы на почтовом терминале, летом устроился почтальоном, это позволяло проводить больше времени с Сесилией. В первые недели после пробежек по лестницам с почтой и рекламными буклетами у него болело всё тело, и уже в девять он чувствовал смертельную усталость. Если сейчас немного подремать, к вечеру он будет пободрее, но он должен поговорить с Густавом о Сесилии. Мартин закрыл глаза.
– Именно «крепостной», – произнёс Густав, словно он, уже имея опыт рутинной работы, решил, что это не для него.
