Люблю я виноград зеленыйи никогда не разлюблю.С ладони маленькой, влюбленный,его губами я ловлю.Ты подаешь мне горсть за горстьюв тбилисской лавке поутру,а я смеюсь и слышу горькостьхрустящих косточек во рту.И так светло в прохладной лавке,и в гроздьях блеск такой живой,как будто крошечные лампыгорят внутри, под кожурой.Но шум рассветный все слышнее,и вот выходим мы в рассвет,не замечая, как влажнеети прорывается пакет.Я на вопросы отвечаюне очень вдумчиво, молчу,а между тем не замечаю,что виноградины топчу…23 сентября 1956<p>«Моя любимая приедет…»</p>
Б. Ахмадулиной
Моя любимая приедет,меня руками обоймет,все изменения приметит,все опасения поймет.Из черных струй, из мглы кромешной,забыв захлопнуть дверь такси,взбежит по ветхому крылечкув жару от счастья и тоски.Вбежит промокшая, без стука,руками голову возьмет,и шубка синяя со стуласчастливо на пол соскользнет.24 сентября 1956<p>1944. Комаудитория МГУ</p>Я помню – клуб. Зима на стеклах.Москва. Сорок четвертый год.В пальтишках, валенках и стеганкахшумит студенческий народ.В ладонях греются билеты.Солдат идет на костылях,и в летчицких унтах поэты,и в офицерских кителях.Отец показывал мне… Я жесмотрел, смущен и бестолков,и мне казался богом Яшини полубогом А. Сурков.Я восхищался этим миромс холодной высоты райка.Там был худой Софронов, милымеще казавшийся пока.Был Долматовский важный, строгий,еще бросавший женщин в дрожь.Был Коваленков тонконогийна балетмейстера похож.Но вышел зоркий, как ученый,поэт с тетрадкою в руке,без галстука, в рубашке чернойи мятом сером пиджаке.И это было – боль о сыне,и о других, и о себе,стихи о горести, и силе,стихи о смерти и борьбе.В молчанье гордом и суровом,поднявшись, мерно хлопал зал,и на виду у всех Софроновглаза платочком вытирал.7 октября 1956<p>«У трусов малые возможности…»</p>У трусов малые возможности.Молчаньем славы не добыть.И смелыми из осторожностиподчас приходится им быть.И лезут в соколы ужи,сменив, с учетом современности,приспособленчество ко лжиприспособленчеством ко смелости.19 октября 1956<p>О простоте</p>
Иная простота хуже воровства.
Уютно быть не сценой – залом,зевать, программку теребя,и называть спокойно «заумь»ту пьесу, что умней тебя.Как хорошо и как уютно,сбежав от сложностей в кусты,держаться радостно за юбкурумяной няни-простоты.Когда ты гордо ропщешь, Ваня,что суть великого темна,тогда твое непониманьене превосходство, а вина.22 октября 1956<p>«Не понимаю…»</p>
