Наши войска под влиянием отдельных землевладельцев, действующих в своих интересах, а иногда и сами, думая установить справедливость, вмешивались в это распределение.
Некоторая часть полей в результате осталась без воды.
Кроме того, год был, кажется, вообще неурожайным.
Мы же, со своей стороны, реквизировали ячмень — пшеницу мы ввозили из России — и ничего не сделали для снабжения населения.
Англичане поступили бы иначе, они достали бы хлеб и накормили голодных.
Впрочем, персы находили, что мы лучше англичан.
«Вы грабите, англичане — сосут».
К этому времени начали появляться на территории нашей армии некоторые места, не признающие нашего армейского Совета, а также и моей власти, происхождение которой мне самому было неясно.
Отделился Тавриз и пытался созвать свой армейский съезд. Потом отделился Хой и объявил о своем автономном существовании, но скоро передумал.
По крайней мере, я получил оттуда телеграмму о погромах.
Отход предполагалось вести так: часть войск должна была идти пешком на Джульфу, а часть из Соложбулака, например, по правому берегу озера, считая от Урмии на Тавриз. Прежде вышедшие части должны были останавливаться на условленных местах и охранять дорогу, пропуская задних.
Таким образом предполагалось охранять всю дорогу до Петровска[214] что ли.
Такое движение называется «идти перекатами».
Конечно, ничего не вышло.
Уже первые отправленные полки стремились уйти как можно дальше от Персии.
Очень многие хотели идти в Ставропольскую губернию.
Сравнительно благополучно прошла одна дивизия — я забыл ее номер. Она шла походным порядком, имея вагоны посередине, и прошла, не потеряв ни одного человека.
Одиночные люди, уезжающие по приказам о демобилизации всех до 30-летнего возраста, конечно, стремились уехать как можно дальше. И угоняли у нас вагоны. Вагоны же у нас были со специальными тормозами, а их угоняли под Ростов.
На ветке Шерифхане — Сафьян осталось только четыре вагона.
А на Джульфу двигались еще части четвертого, кажется, корпуса Кавказской армии.
Захватывались вагоны, идущие к нам с провиантом.
Штаб еще работал, но неуверенно. Да и во что было верить?
В Урмию неожиданно для нас приехала жена Степаньянца с ребенком. Привезла с собой газеты. Это была русская, очень типичная курсистка. Она принесла с собой атмосферу довольно обывательского оптимистического большевизма. Но выходило у нее все как-то не очень убедительно.
Я не видел главного: революционного подъема; может быть, ошибался, может быть, ошибаюсь сейчас; я все время видел спад, понижение энергии.
Не в гору — под гору шла революция.
А как сформировался этот спад, то было почти безразлично.
Но, если бы нас спросили тогда: «За кого вы, за Каледина, Корнилова или за большевиков?» — мы с Таском выбрали бы большевиков.
Впрочем, в одной комедии арлекин на вопрос: «Предпочитаешь ли ты быть повешенным или четвертованным?» — ответил: «Я предпочитаю суп».
Таск все не ехал. Раз мы получили радио от Эрна, где приводились турецкие условия перемирия. Эрн спрашивал санкцию Вадбольского. Ему ответили — подписывайте!
Приехал Таск. Приехал, кажется, верхом. Распад армии сказался на автомобилях: ему не выслали машины.
От Шейхин-Герусин, куда его проводили турки, он шел пешком мимо телеграфной линии, столбы которой были спилены на дрова, и только четыре ряда проволоки тянулись в пыли.
Турки видали, что мы никого не послали за своими. Мы уже и не представлялись, что мы армия.
Передаю отрывки рассказа Таска.
Пережить мирные переговоры, говоря от лица бессильного, — тяжелое дело.
Когда они ехали к туркам, то те их встретили на перевале.
Туркам мир — счастье. Они целовали наших и смеялись от радости.
Турецкие солдаты, оборванные и худые, смотрели на них улыбаясь…
Ехали знаменитым Равандузским ущельем, предполагаемым путем нашего наступления на Мосул.
Это глубокое и равнокраее ущелье. В одном месте, с самого края стены гор, падает полотно водопада. Вода, разбиваясь о камни, гейзером летит вверх, облаками пены.
По дороге заезжали в Ардебиль, круглый город с высокой стеной. В городе одна улица — площадь посередине.
Выехали в Месопотамию. Стали встречаться табуны лошадей, тощих и со сбитыми спинами. Автомобилю приходилось лавировать между конскими трупами.
Въехали в Мосул. Немцы, тогдашние хозяева и наших, и турок, встретили парламентеров сухо и тут же предложили подписать договор о перемирии, содержащий, в числе прочих условий, немедленное очищение Персии[215].
Конечно, мы должны были очистить Персию и знали, что уйдем из нее, но не хотели сделать это по немецкому приказанию.
Я, к сожалению, не помню всех немецких условий.
Кое-что можно было бы восстановить по тифлисским газетам; архив нашего штаба, я думаю, пропал.
Все подробности можно узнать по немецким газетам или у Ефрема Таска.
Представителем турок, и очень любезным представителем, был Халил-паша[216].
Слава Халил-паши на Востоке — громкая. Это тот самый Халил-паша, который при отходе от Эрзерума[217] закопал четыреста армянских младенцев в землю.
Я думаю, что это по-турецки значит «хлопнуть дверью».
