Приехал в Москву. Явка была на Сыромятниках. Она скоро провалилась.
В Москве видал Лидию Коноплеву[271], это блондинка с розовыми щеками. Говор — вологодский. Она уже и тогда левела. Кстати. Говорила, что в деревне, где она сельская учительница, крестьяне признают большевиков.
Об убийстве Володарского ничего не знаю[272], оно было организовано Семеновым отдельно. Узнал о том, кто убил Володарского, только в марте 1922 года из показаний Семенова.
Поехал в Саратов. С подложным документом. По документам этого типа было уже много провалов.
Организация в Саратове была партийная, эсеровская.
Главным образом занималась она переотправкой людей в Самару.
Но были, очевидно, и планы местного восстания.
Я попал в Саратов и закрутился в нескольких чрезвычайно сложных явках, изменяемых со днями недели.
Это не помешало им провалиться при помощи провокации.
В Саратове жило довольно много народу.
Военной организацией управлял один полусумасшедший человек, имя которого забыл, знаю, что он потом поехал в Самару и был заколот солдатами Колчака при перевороте[273].
Жили мы конспиративно, но очень наивно, все чуть ли не в одной комнате.
Жить в этом подвале мне не пришлось, уж очень много набралось в нем народу.
Меня устроили в сумасшедший дом под Саратовом, верстах в семи от города.
Это тихое место, окруженное большим и неогороженным садом, освещенным фонарями.
Я жил там довольно долго.
Иногда же, не помню почему, спал в стогу сена под самым Саратовом.
В сене спать щекотно, и сразу принимаешь очень негородской вид.
А ночью проснешься и смотришь, выползши немного наверх, на черное небо со звездами и думаешь о нелепости жизни.
Нелепость, идущая за нелепостью, выглядит очень обоснованно, но не в поле под звездами.
При мне отправляли австрийских пленных на родину. Многие из них ехать не хотели. Прижились уже к чужим бабам. Бабы плакали.
Кругом в деревнях были восстания, то есть не отдавали хлеб; тогда приезжали красноармейцы на грузовиках.
Каждая деревня восставала отдельно; комитет в Саратове сидел тоже отдельно.
Комната была в полуподвале.
Старшие жили где-то в другом месте.
Совещаться ездили за город на гору, но раз, поехав, убедились, что все едем на одном трамвае.
Город пустой, но хлеба много, красноармейцы ходят в широкополых шляпах и сами боятся своей формы.
То есть красноармейцы боятся своих шляп, потому что думают, что они им — в случае наступления из Самары — помешают прятаться.
Волга пустая. С обрыва видны пески и полосы воды. На берегу пустые лавочки базаров.
В Саратове я чувствовал себя неважно; меня скоро послали в Аткарск.
Аткарск город маленький, весь одноэтажный: два каменных здания — бывшая городская дума и гимназия.
Город делится на две части, из которых одна зовется Пахотной — обитатели ее пашут.
Таким образом, это полугород.
А против здания Совета — бывшая гимназия — стояли пушки, из них стреляют по Пахотной стороне, когда там «крестьянские восстания».
Улицы немощеные.
Домики крыты тесом. Хлеб — полтинник фунт. Петербургских узнают по тому, что они едят хлеб на улице.
На базаре все лавки закрыты. Несколько баб продают мелкие груши «бергамоты». Какой-то неопределенный человек показывает панораму «О Гришке и его делишках».
Посреди города — сад густой, в нем вечером гуляют.
А посреди сада — павильончик, в нем советская столовая: можно обедать, но без вилок и ножей, руками.
Дают мясо и даже пиво. Официант не мылся с начала империалистической войны.
На Пахотной стороне скирды хлеба.
В городе едят сытно, но очень скверно, масло сурепное, мучительное.
И весь город одет в один цвет — синенький с белой полоской, так выдали.
А вообще все пореквизировано, до чайных ложек со стола.
Страшно голо все. И было, вероятно, все голо. Только раньше жили сытнее.
Остановился жить, то есть дали мне комнату через Совет, у одного сапожника.
Сапожник с двумя сыновьями раньше работал и имел ларек на базаре; арестовали его как представителя буржуазии, подержали, потом стало смешно, отпустили, только запретили частную работу.
Вот и жил потихонечку.
Я благодаря связям получил место агента по использованию военного имущества, «негодного своим названием», то есть не могущего быть использованным по своему прямому назначению.
Это — старые сапоги, штаны, старое железо и вообще разный хлам.
Должен был принять этот хлам, его рассортировать и переслать в Саратов. Я же предлагал устроить починочную мастерскую в Аткарске.
Мне дали хлебные амбары, доверху наполненные старыми сапогами и разной рванью.
Я взял своего хозяина с его сыновьями, принанял еще несколько человек, и мы начали работу.
Работа меня, как ни странно, интересовала.
Жил же я вместе с сапожниками, отделенный от них перегородкой со щелками, спал на деревянном диване, и ночью на меня так нападали клопы, что я обливался кровью.
Но как-то это не замечалось. Обратил на это внимание хозяин и перевел меня спать с дивана на прилавок.
Я уже считал себя сапожником.
Иногда меня вызывали в местную Чека, которая чуть ли не ежедневно проверяла всех приезжих.
