Ефрейтор прикуривает от своей зажигалки, тонкие пальцы вздрагивают. Он затягивается и кашляет — редко, утробно. На глазах проступают слезы. Дос перебарывает приступ кашля и извинительно улыбается. «Не вовремя твоя душа захотела покурить», — мысленно корит его Илья, держась с ним, как с заправским курильщиком. Он чувствует: Ищанов хочет что-то сказать. И тот говорит:
— Интересная получилась моя жизнь, товарищ старший сержант. Глубокая. — Он сжимает сигарету в кулаке, крошит между пальцев. Смущенно молчит.
— Надо только радоваться, — подталкивает его Сьянов.
— Я радостный. Но я думал, у вас, как всегда, короткое время.
— На сей раз чуть подлиннее, — не сдерживает улыбку Илья.
Но Ищанов все равно торопится.
— Вы из Кустаная, хорошо казахский народ знаете. Какой был раньше? Мой дедушка и мой отец кочевали. Любил степь, верил мулле — больше ничего не знал. Тогда один человек скажи моему дедушке, моему отцу: «Ваш Дос в Германии будет за справедливость воевать!» — они повели бы того человека к бахсы: лечи, шайтан попутал... Вот какое слово я хотел вам сказать давно, товарищ старший сержант.
— Я почему-то думал, что ты скажешь об этом после победы, — признался Илья.
— Я так хотел. Сегодня подумал: там поздно будет. — Дос кивнул в сторону рейхстага. И поправился: — Я подумал, там некогда будет.
— Не стоит об этом думать.
— Зачем не стоит? Стоит, когда надо, — твердо сказал Ищанов.
После бани его коричневое лицо блестело, точно смазанное вазелином, в глазах светилась мудрость отцов. «Такие глаза бывают у людей, внутренне приготовивших себя ко всему», — мелькнула мысль, и, недовольный собой, Сьянов поспешил навстречу командиру батальона, издали махавшему ему рукой.
— Начинаем!
Илья вывел роту из дома Гиммлера, дал бойцам осмотреться на исходном рубеже. Сухо щелкнула ракетница. Ослепительно-солнечная звездочка взвилась над Кенигсплацем, роняя блестящие мелкие искры. Звездочка задержалась в зените, а потом, сгорая, ниспадающей дымной дорожкой обозначила направление на рейхстаг. Послушная этому знаку, заговорила артиллерия. Грохнули орудия главных и скромных калибров; с космическим свистом сработали «катюши» и «андрюши», затрубили на разные голоса минометы и самоходные установки. Они били все чаще, все яростнее, и от снарядов и мин в воздухе стало тесно. Все слилось в сплошной, всепоглощающий монолитный гул, похожий на грохот горного обвала. А там, где только что сумрачно высилась серая громада рейхстага, образовался вулкан. Там что-то взрывалось, клокотало, содрогалось, ревело и, словно из преисподней, клубами вырывался багрово-пепельный дым.
Сьянов выскочил из траншеи.
— Вперед, за Родину! — крикнул он и испугался, не услышав ни своего голоса, ни привычного, успокоительного топота роты.
Он хотел оглянуться, но не успел: обогнали бойцы. Они вытянулись в линию отделений, и каждая линия устремилась по оси своего наступления. Бойцы бежали, шли, падали в воронки, поднимались и снова бежали. Но он не слышал — как они шли, как падали. Он только видел это. И это мешало, — терялось чувство реальности. Илья не мог различить грохота орудий, воя мин, свиста термических снарядов. Был какой-то сложный грозный гул. Постоянный, несмотря на свою скоротечность. Он рождался на огневых позициях и умирал в рейхстаге. Но прежде чем умереть, рождался новый. Волна захлестывала волну, и от этого гул был грозный и постоянный.
«Сорок тысяч стволов работают на нас!» — не думалось, а ощущалось. Одновременно, как вспышка, как удар электрического тока, в голове пронеслось: «Сорок тысяч орудий и миллионы снарядов. Их надо было отлить, сработать... сколько же силы у нашего народа!» И тотчас: «Приблизь конец войны».
Бойцы вдруг затоптались на месте: пыльное облако закрыло колонны, подпирающие парадный вход в рейхстаг. Стали невидимыми главные ориентиры. Здесь твоя помощь не нужна, потому что бойцы уже снова в движении: у каждого отделения свой командир, и он действует самостоятельно.
Но что случилось с Ищановым? Он пытается кого-то вытащить из воронки. Убит, ранен — кто? Туда бегут Вася Якимович и Столыпин — крылья и секунданты, дипкурьеры и охрана командира роты. Спеши туда и ты, Илья. Не надо, чтобы происшествие у воронки привлекло внимание наступающих. Нельзя этого допускать, нельзя!
В воронке лежит Лукачев. Затравленно и зорко смотрят из-под прищуренных век зеленоватые глаза. Илья подумал: «Как у рыси».
— Вперед! — злобно закричал он не на Лукачева, а на Доса Ищанова, на Столыпина, на своего ординарца Васю.
Его не услышали, но отлично поняли. Командир отделения автоматом приказал Столыпину следовать за собой и побежал к рейхстагу. Якимович не двинулся с места.
— Марш! — с ненавистью взглянул на него Илья.
Подстегнутый этим взглядом, точно бичом, Вася бросился догонять Столыпина.