В два прыжка Митька очутился возле борющихся, ручным пулеметом, словно палицей, ударил по рукам немца, плечом толкнул Сьянова в глубь ложи. Снизу донесся звук, точно упал мешок мяса. Илья поднялся.
— Сильный, черт, — сказал он, отряхиваясь и неизвестно было, к кому относятся эти слова — к Столыпину или к немцу.
Митька виновато переступал с ноги на ногу. Молчал, тяжело дыша от пережитого волнения, и все-таки первым услышал чьи-то стремительные шаги. Предупредил:
— Командир батальона!
Капитан Неустроев был оживлен сильнее обычного, его рябоватое лицо сияло. Издали он заговорил:
— Илья, сдавай рейхстаг. Пора тебе на отдых!
Что-то больно ударило по сердцу.
— Как «сдавай»? Мы начали, мы должны и кончить.
— Да все уже, по существу, кончено. Только копошатся какие-то недобитые фрицы в подвалах.
«На отдых», — точно теплым дурманом обдало. Затошнило. Своды рейхстага снова опрокинулись и косо полетели в неизвестность. Илья упал. Но тотчас вскочил.
— На отдых так на отдых, — сказал безразлично.
Неустроев покачал головой. Не осуждая, не жалея — уважая. И как будто ничего не случилось, приказал:
— Покажи Антонову и Грибову опасные места, введи в обстановку. И — в тыл.
Тылом оказался вестибюль рейхстага. Недалеко от комнаты, где расположился полковой санитарный пункт. Столыпин озабоченно суетится.
— Что с тобой? — спросил Сьянов.
— Разрешите отлучиться по продовольственным делам?
«А старшина на что?» — хотел рассердиться Сьянов, но вспомнил, что старшина убит, и только махнул рукой. Защемило сердце. Сейчас он построит роту и увидит — кого не стало. Второй смертью будут перед ним умирать те, кто убит, вторым страданием будут страдать раненые. Позади подвиг, бои. Рота отведена в тыл. Построена. Двадцать семь... Нет, двадцать восемь человек. Митька жив — ушел по продовольственным делам. А было — восемьдесят три. Там, в подвале дома Гиммлера, перед штурмом рейхстага. Восемьдесят два, Лукачев не в счет. Война... Все спишет война. Война, может быть, и спишет. Ты не можешь списать! Проклятая она — война!
Илья идет вдоль строя, ремень автомата давит плечо. («И когда Столыпин успел поставить полный диск?») Солдаты подтянуты, как перед смотром. Лица усталы, неспокойны. Солдаты чем-то встревожены, в глазах — суровость и нежность. Они словно читают затаенные мысли своего командира. И от этого неспокойны. Надо взять себя в руки. Болит в груди, — то место, куда врезался диск автомата, когда душил немец.
Сьянов остановился. Перед ним возвышался Митька Столыпин. («И когда он успел вернуться?») Из-под пилотки дыбился льняной чуб. Почерневшие руки легко, словно пушинку, держат ручной пулемет. Всей своей огромной фигурой, всем существом он выражает готовность прийти на помощь — ринуться в огонь, в преисподнюю. Он уцелел один — из старослужащих. Стоит, живой, во главе своего отделения. Прежде это место принадлежало Досу Ищанову...
Солдаты молчат. Слышно лишь затаенное дыхание. Дышат они враз, будто по команде. Они понимают своего командира, но им немного неловко.
Боль в груди прошла. Илья распрямил плечи.
— Я не верховный главнокомандующий. Но я хочу сказать вам вот здесь, под сводами рейхстага, от имени нашей Родины: спасибо вам, боевые мои товарищи. Большое русское спасибо — за все! — Он помолчал и закончил: — Я это говорю и вам, убитые, но навсегда оставшиеся живыми в наших сердцах, и вам, кто был ранен и теперь находится в госпитале.
— Товарищ командир роты, — раздался густой бас Митьки Столыпина. — Мы ж вместе были.
Солдаты окружили Илью, обнимали, до горения стискивали его руки, говорили что-то. Митька умолял:
— Товарищи, обед стынет!
Обед был королевским: поджаренные колбасы, окорок, коньяк. И — хрусталь.
— Откуда? — строго спросил Сьянов.
— Тут у фрицев правительственный буфет оказался. Наши химики-медики проверили. Кроме нас, все давно пользуются, — оправдывался Столыпин.
Илья не мог есть. Усталость подкосила его. Он был в тылу и имел право на усталость. Но он не лег, пока не поели солдаты. Они уснули мгновенно, всей ротой, как по команде. На пыльном полу, уткнувшись головами в выщербленные пулями и осколками колонны...
Кто-то требовательно тряхнул его. Еще не открывая глаз, Илья скомандовал:
— Рота, к бою!
Никто не услышал его голоса: чья-то ладонь крепко закрыла рот. Сьянов рванулся и увидел перед собой адъютанта командира полка.
— Тише... вас срочно вызывают на КП. Одного, — тихо предупредил тот.
— Сколько времени? — некстати спросил Илья.
— Без семнадцати минут четыре, — сказал адъютант.
Сна как не бывало, слетела усталость. Известно: ротного вызывают в вышестоящие штабы только для вручения боевого приказа.
Командарму доложили: рейхстаг полностью очищен от врага. Одновременно ему стало известно, что комендант Берлина генерал Вейдлинг обратился к советскому командованию с предложением прислать своего облаченного высокими полномочиями парламентера для переговоров. Оно было передано по радио на всех участках Берлинского фронта на русском и немецком языках.