И эти слова, произнесенные тихим, внятным голосом, в котором звучало так много горя и участия, вернули комиссару полка обычное равновесие. Его брови сошлись в суровой складке на лбу. Не глядя ни на кого, он склонился и прижал голову к груди генерала. Когда комиссар поднялся, его глаза сверкали нестерпимо сухим блеском.
...Панфилов лежал строгий, в боевой форме. Логвиненко смотрел на неподвижное лицо генерала. Лицо уже не жило, но оно было как живое.
— Пора отправлять в армию, — услышал комиссар чей-то голос.
Значит, не только они здесь, а там, в штабе армии, значит и в Москве уже знали о смерти генерала, а он-то в первую минуту хотел скрыть эту утрату от бойцов. Нет, пусть панфиловцы сейчас же узнают о смерти своего генерала. Они будут тяжело скорбеть, но эта скорбь не пошатнет их воли, боевого духа, жажды смертельной борьбы с врагами. Мысли Логвиненко прервал чей-то разговор:
— Его шашка. Не забудьте отправить.
— Мы шашку генерала оставим у себя. Мы ее станем хранить, как святыню, ее будут видеть бойцы. Она будем нам символом боевой жизни генерала.
Логвиненко подошел к разговаривающим, взял в руки шашку, обнажил ее — нержавеющая сталь остро вспыхнула на его ладонях.
— Нет, — решительно сказал он, — это — боевое оружие генерала. И мы, по нашему русскому военному обычаю, отправим ее с генералом. Такой воин никогда не должен расставаться со своим оружием.
Панфилова подняли на руки и вынесли из комнаты. Снег, изменчивая тьма летели по улице. Комиссар шел рядом с машиной генерала до околицы и тут остановился. Так он стоял без шапки до тех пор, пока машины не растворились во мгле снежной крутоверти.
Валя еще ничего не знала о смерти отца. В этот день особенно много было раненых. К вечеру подул резкий, холодный ветер, и начали появляться обмороженные. Состояние таких раненых особенно было тяжелым.
К трудной работе в медсанбате Валя привыкла сразу. Еще школьницей она увлекалась военным спортом, не раз отец брал ее с собой на охоту. Валя теперь поняла, что уже тогда отец приучал ее к суровому образу жизни.
— В семье военного все должны быть военными, — любил он говорить своим детям.
Бесшумно, как это умеют делать медицинские сестры, подошла Валя к носилкам, на которых лежал тяжелораненый лейтенант. Его вместе с бойцами только что внесли. Она протянула лейтенанту стакан горячего чая. Лейтенант тяжело и, как показалось Вале, обреченно дышал.
— Товарищ командир, — обратилась к нему Валя, — выпейте чаю. Вам надо согреться. Сделают сейчас операцию, и боль как рукой снимет.
Раненый повернулся к Вале:
— Не от раны тяжело мне, сестра. Горе давит мне сердце. — Лейтенант задохнулся, и по щекам покатились редкие крупные слезы.
— Успокойтесь, все будет хорошо. — Валя поднесла к губам лейтенанта стакан, и ей самой показалась ненужной эта стереотипная, успокоительная фраза.
Лейтенант, не в силах больше скрывать своего раздражения, приподнялся на локтях, расплескав чай:
— Ни черта вы, сестра, не знаете... Батьку нашего... генерала...
Но тут вспыхнувшая снова боль оборвала его слова, и он упал на носилки, замолк.
Сначала что-то горячее подступило к сердцу Вали, а потом ей стало холодно, и откуда-то издалека она услышала голос бойца. Это был Сырбаев, который хорошо знал дочь генерала.
— Что вы, товарищ лейтенант, окопные страхи на сестру нагоняете. В самом деле вам надо выпить чайку, успокоиться.
— Успокоиться?! — прохрипел лейтенант, снова пытаясь вскочить. — Да как ты смеешь говорить это, когда, быть может, нашего генерала уже нет в живых!
Сырбаев в страхе взглянул на Валю и сразу заметил, как побледнели ее щеки, черные круглые глаза расширились и сделались неподвижными. Но тут же она решительно протянула стакан лейтенанту.
— Пейте!
То ли понял раненый, что сказал что-то неладное, то ли силы оставили его, только он взял стакан и крупными, резкими глотками опорожнил его, не спуская с лица сестры печальных голубых глаз.
Валя машинально приняла пустой стакан и так же машинально вышла в коридор. Тут ее перехватил Желваков и, не отводя глаз, заговорил:
— С ранеными все в порядке. Тебе, Валя, можно отдохнуть. Иди.
— Зачем? — безучастно спросила она и мысленно докончила: — Зачем вы скрываете?
А Желваков, придав своему голосу начальнический тон, продолжал:
— Как зачем?.. Впереди столько работы. Тебе надо восстановить силы.
— Я знаю... я все знаю. Это — правда?.. — глухо вымолвила она и пошла своей неторопливой походкой в кипятильник. «Почему... почему я не умею плакать?» — беззвучно шептала она.
И вдруг страшное подозрение мелькнуло у нее: а что если отца провезут мимо медсанбата и она не увидит его?
Валя торопливо передала стакан какому-то бойцу и снова метнулась в коридор. Она едва не столкнулась с комиссаром медсанбата, который вовремя придержал ее за руки и так, не выпуская рук, сказал:
— Надо ехать в Истру. Машина ждет.
Валя подняла на комиссара черные, сухие глаза и с мольбой в голосе спросила:
— Вы-то можете мне сказать, это — правда? Я готова ко всему.
— Если бы я знал, — горько вздохнул комиссар.