Валя молча собралась, молча села вместе с Желваковым в санитарный автобус, который плавно помчал их в ночь, навстречу неизвестности.
Люди сосредоточенно молчали, пока в автобус на какой-то остановке не вошел плотный высокий человек и, окинув всех взглядом, сел рядом с Валей.
— Можно трогаться, товарищ член Военного Совета? — спросил кто-то из кабины шофера.
— Да, — коротко ответил Валин сосед, и автобус снова помчался вперед.
Член Военного Совета плотнее втиснулся в сиденье и ровно, как бы продолжая случайно прерванный разговор, тихо забасил:
— Вам, товарищ Панфилова, придется сопровождать генерала, вашего отца в Москву, а потом поехать на родину. Мы верим в ваше мужество. У вас есть мать, сестры, брат... Вы должны разделить с ними свое мужество.
Он коснулся ее руки, и Валя поняла, что член Военного Совета хочет, чтобы она заговорила. Доверчиво повернулась она к соседу, и он показался ей отцом. Валя ужаснулась этому сходству и прошептала:
— Я буду такой, как отец.
— Спасибо вам.
Член Военного Совета положил свою широкую ладонь на руку Вали и провел по ней. Слова и этот жест были отцовские. Валя прильнула к его груди и замерла.
В Истре Валю провели в какую-то комнату и оставили одну. Вот сейчас она увидит отца... Она бросится к нему... Она сама перевяжет рану.
Но вскоре ее снова обступили сестры, хирурги, что-то говорили, предлагали сесть, но она не садилась. Она обвела всех недоуменным взглядом и с укором спросила:
— К чему все это?
— Ни к чему! — почти грубо отозвался Желваков. Горе сузило его большие глаза. — Нет больше нашего генерала, твоего отца, Валя!
— Что вы! — ахнула пожилая медицинская сестра и загородила Валю, словно от удара.
— Я хочу его видеть... Где мой отец? — гневно обратилась Валя к Желвакову.
В комнате, куда они вошли, на столе лежал ее отец в полной боевой форме. Валю поразило его живое, спокойное лицо с улыбкой на губах. Именно по этой теплой, с детства знакомой улыбке она сразу поняла — отец мертв. И тотчас в ее глазах закружились лица генералов, командиров, бойцов, поплыли цветы, окна, стены. Без посторонней помощи вышла она на улицу, прислонилась к заснеженной стене. Потом кто-то поправил на ней шапку.
Очнулась она лишь под утро следующего дня, когда тело отца было доставлено в Москву и гроб установлен в зале Дома Красной Армии. Валя видела гроб, утопавший в цветах, воинов, женщин, детей, рабочих московских заводов, которые медленно шли нескончаемой вереницей под звуки траурных мелодий.
В крематории она потеряла сознание.
Пришла она в себя от тепла, которое разлилось по всему ее телу. Она открыла глаза, увидела седую голову Желвакова и ощутила запах вина на губах. Потом ее слух уловил знакомый, ставший родным, спокойный басовитый голос члена Военного Совета:
— Дочь генерала отправите с провожатым домой. Ей тяжело будет продолжать служить там, где все ей будет напоминать об отце.
— Я не поеду домой, — приподнялась с кушетки Валя и оправила гимнастерку.
— А как же мама? — испуганно спросил чей-то девичий голос.
— Мама... она поймет.
Член Военного Совета посмотрел на Валю, его очень утомленное лицо просветлело, глаза загорелись. Он подошел к Панфиловой и прижал ее к груди, как родную дочь.
— Все мы сыны и дочери одной матери — Советской Родины, — звучно произнес он, — и мы будем защищать ее грудью от всех врагов. Всегда.
Ни днем, ни ночью не смолкала битва за Москву. Подступы к столице опоясывались проволочными заграждениями, противотанковыми рвами, надолбами. Дивизии, оборонявшие Москву, дрались за каждый метр земли, за каждый домик в колхозном селе, за каждый кустик на лесной опушке, искромсанной снарядами, минами, авиабомбами.
— Раздавим... раздавим! — рычали танки Гудериана.
— Наше дело правое, — победа будет за нами! — летело над бойцами, перекрывая гул сражения, и они снова и снова бросались в яростные контратаки.
Захлебывались черной кровью фашистские автоматчики, с разбега спотыкались и замолкали меченые черными крестами танки, падали с неба, чадя и предсмертно воя, «мессеры» и «юнкерсы»...
В один из таких дней из всех полков и подразделений были вызваны представители в штаб дивизии. Прямо из окопов прибыли они туда. Выстроили их в лесу, под огромными заснеженными соснами, на расчищенной от снега площадке. Сюда глухо доносились орудийные раскаты, а пулеметов не было слышно вовсе. Полковник Серебряков в глубоком торжественном молчании опустился на правое колено и принял из рук члена Военного Совета красное полотнище — гвардейское знамя дивизии. Его обнаженная, особенно белая на фоне алого шелка голова склонилась, он поцеловал знамя. Потом знамя развернули и пронесли перед всем строем. В верхнем углу его, почти у самого древка, горел рубином орден Красного Знамени.
Когда замерли слова клятвы на верность Родине, член Военного Совета встал посредине площадки и низким звучным голосом сказал:
— Товарищи гвардейцы, Верховное Главнокомандование Красной Армии удовлетворило вашу просьбу. Вашей дивизии присвоено имя Героя Советского Союза генерал-майора Панфилова.