— Командиры батарей — хорошие стрелки? — спросил он после продолжительной паузы, последовавшей за окончанием рассказа комиссара.
— Как вам сказать?.. Грамотные, но азартные...
— Что ж тут плохого?
— Особенного ничего. Но вот Ковалевский, например, уж больно увлекается «распашкой площадей». В бою на его батарею на успеваешь подвозить снаряды. А это, как вы знаете, не всегда полезно и хорошо.
— Значит, по отдельным целям стрельба не в его характере?
— Вот именно. А командир очень способный.
Усанов искоса оглядел Берегового и попытался принять более «кавалерийскую» позу.
— А что произошло с вашим дивизионом?
— В одном из боев немецкая танковая колонна разрезала нас. Командир дивизиона Чапаев, сын легендарного комдива, с группой управленцев отошел куда-то на юг, и я не знаю о дальнейшей его судьбе, а я вот с основной группой попал в полосу вашей дивизии. Подрались с немцами основательно, но пробились.
— Только теперь уж не вашей, а нашей дивизии, дорогой комиссар, — с упреком поправил его Береговой.
Усанов виновато улыбнулся:
— Замечание совершенно справедливое... Ты знаешь, — тут же добавил комиссар, как-то естественно переходя на «ты» и, должно быть, высказывая свою давнишнюю думу, — на фронте мне очень редко приходилось встречать плохих людей. Здесь все словно отбросили дурные стороны своего характера.
— Дружба — это то, что воспитано в нас хорошего. Оно — это хорошее — цементирует и дисциплинирует.
Последнее слово Береговой произнес без задней мысли, но Усанов повернулся к нему и горячо сказал:
— Здесь ты правильно заметил. Дивизион наш именовался отдельным, был армейского подчинения и, честно говоря, дисциплинка у нас за последнее время расшаталась. После Чапаева у нас часто менялись командиры дивизиона. Твой предшественник — неплохой командир, но штабного склада, не сумел взять в руки людей. Тут тебе придется основательно поработать.
— Поживем — увидим, — уклончиво отозвался Береговой.
Они вошли в полуразрушенный дневной бомбежкой домик, где разместился штаб полка. Курганова не оказалось. Лисовский велел Береговому обождать командира полка и, позвав Усанова, прошел с ним во вторую комнату. Пока они беседовали, Береговой жадно курил и отогревал затекшие ноги, прислонив промокшие валенки к жарко натопленной русской печке.
Когда появился Курганов, Береговой не заметил. Он подошел к печке и тоже прислонил красные с мороза руки к нагретому кирпичу.
— Ну как, приняли дивизион? — спросил он.
— Принял, товарищ подполковник.
— Хорошо... хорошо. Что у вас ко мне?
— Просьба, товарищ подполковник.
— Какая?
— Переведите ко мне в дивизион старшим на одну из батарей Макатаева.
— Еще что?
— И связиста Нуркенова.
— А Семирека оставляете мне?
— По уставу командирский конь всегда остается при своем командире, — твердо парировал намек Курганова Береговой.
Подполковник подошел к нему вплотную:
— Просьбу вашу удовлетворяю. Карту! — обратился он к своему начальнику штаба и, сгорбившись у стола, продиктовал Береговому боевое распоряжение.
Выйдя на морозный воздух, Береговой ощутил прилив горького одиночества и тоски. Ему так хотелось заехать в родной второй дивизион к товарищам, которых он знал и любил, но нельзя... нельзя. Впереди столько работы, а времени почти нет.
И в который раз, вскочив в седло верного Семирека, Береговой ехал рысью по снежной лесной тропе, окруженный холодом и ночью, чтобы где-то в сарае, в сторожке ли, просто ли под густым шатром сомкнутых сосен собрать командиров батарей, передать им приказ Курганова и потом встать рядом с ними в новом яростном бою, который вот-вот грянет опять.
Пока передвигали орудия на новые позиции, а разведчики и связисты устраивались в передовых окопах стрелков и организовывали наблюдательные пункты, Береговой заехал в штаб дивизиона, который перебрался уже в деревню Соколово, расположенную среди густого леса, прямо на большаке.
Усанов встретил его приветливой улыбкой.
— Вот хорошо, что заехал. Тут наш повар блинов наготовил.
— Признаться, блины люблю прямо со сковороды, — в тон комиссару отозвался Береговой.
— Мы это дело единым духом организуем, — выпрямился над печкой лоснящийся маслом и потом боец в самодельном переднике поверх гимнастерки.
И точно, не прошло и двух минут, как на стол, накрытый полотенцем, упал ноздреватый, румяный блин. Но не успел Береговой прикоснуться к блину, как за стеной дома, совсем рядом, раздался оглушительный взрыв, и повар на его глазах провалился, если не сквозь землю, то сквозь дощатый пол. Второй взрыв раздался где-то в стороне, и тотчас же у печки, ловко поддевая сковороду, снова засуетился невесть откуда появившийся повар, назидательно ворча:
— Страх тут ни при чем, а беречь себя от дурного несчастья каждый боец обязан...
— Ты, Егор, поменьше философствуй, а побольше блинов подавай. Командир дивизиона торопится, — улыбнулся Усанов.
— За нами остановки нет.
И новый румяный кружок легко упал на полотенце.
Взрывы больше не повторялись. Должно быть, случайный немецкий самолет налетел на село и сбросил бомбы. Наступила теплая тишина, и так вкусно пахли блины, что на минуту забылась война.