Из соседнего совхоза Якубенко возвратился поздно ночью. Злой. Пытался сбыть заезжему столичному журналисту бобровую шапку за сходную цену. Обломилось. Правда, шапка ондатровая, но под бобра. Журналист оказался тертым калачом — уличил в нехитрой подделке. Посмеялся. Пригрозил при случае данный факт ввернуть в фельетон. А угостил по-столичному. Сдуру Якубенко набрался. Не разглядел сразу, что журналист чем больше пил, тем становился трезвее. Еле ноги унес. Не помнит, как до дому добрался. Поставил у крыльца загнанных лошадей. Толкнул дверь. На замке. При себе был ключ, да не стал отпирать. Новый фокус — куда бы могла на ночь глядя уйти жена? Кинулся в одну сторону, в другую. Заметил — идет от озера в лунном сиянии, не степенной, а легкой походкой, будто ей семнадцать лет. Не успел выругаться — услышал: кто-то вокруг лошадей топчется. Метнулся за угол. Так и есть — отвязал уж, бандюга. Хорошо — охотничий нож при себе оказался. Полоснул. Наддал кулачищем по затылку, сбил с ног и только тогда опознал — Ефим Моисеев.
«Неладно получилось... неладно, — обожгло как кипятком. — Отвечать за кровь... Шалишь».
Феня приближалась. Сорвал замок, распахнул настежь дверь, разбросал по коридору грязное бельишко, кое-какие вещи, закричал:
— Воровать, механизатор... Стой, не уйдешь!.. Эй, народ! — И вылетел на улицу. Подбежавшей жене пригрозил:
— Прогулочки-забавы, а в доме воры... Я еще вникну! Собирай свидетелей. Да зыкни, зыкни, али не жалко собственного добра?
Зыкнули. Прибежали люди. Саймасай увел ошеломленного паренька. А Якубенко все бушевал, бушевал.
— Рационализатор... изобретатель. Студентом-заочником прикинулся. А вникни — ворюга. Да еще с комсомольским званием. Нет, я так не оставлю — без последствий. Завтра же.
И не оставил. Ни свет ни заря пригласил свидетелей, соседей. Показывал взлом, отобранное у грабителя барахло. Внушал:
— Прикинулся пай-мальчиком, а оказался рецидивистом.
— Будет вам, уже и рецидивист, — оборвал его Саймасай.
У Якубенко дремучие брови закрывали лицо.
— Приучили нас благодушничать. «Все мы братья». А потом ахаем, охаем, когда нож в спину.
— Пока что ножом пошутил неосторожно ты, — не сдавался Саймасай.
Мало кто в совхозе поверил, что Ефим Моисеев вор. Сам он об этом услыхал, когда пошел в больницу перевязывать рану. И ужаснулся: «Я вор? Да как он смеет! Подам в суд за клевету, за нож». Но пока он возмущался, в суд подал Якубенко. Моисеев обеспокоился: у него был на руках вызов из института на зимнюю сессию.
Утром он прибежал ко мне.
— Сергей Афанасьевич, что же это такое, — и протянул повестку, предлагавшую ему явиться в районный центр — в суд.
— Надо ехать. Тебе нечего бояться. Будешь возвращаться, зайди в магазин хозяйственных товаров, там для меня садовый инструмент должны припасти.
Но из районного центра Ефим не вернулся. Его взяли под стражу. А в совхоз приехал следователь. Он почему-то поселился в доме Якубенко и спешно приступил к опросу свидетелей. «Похоже, у Ефимушки зимняя сессия пропала», — подумал я тогда. Так оно и вышло. Не напрасно говорится: пока суд да дело...
Я решил пойти к Якубенко — поговорить с ним, с Феней. По душам. Но прежде я должен был пройти путем Ефима. Свидетельские показания, к сожалению, были не в его пользу, и у меня больно саднило сердце.
Озеро Кудай-Куль, на берегу которого раскинулась центральная усадьба совхоза, мельчало, зарастало тиной. Мы, взрослые, думали развести в озере зеркального карпа, построить ферму водоплавающей птицы. А комсомольцы мечтали о водной станции — летом, катке — зимой. Но озеро умирало... Как-то, гуляя с Алмой, Ефим пожалел, что озеро зарастает колдовской трясиной.
— А знаешь, — встрепенулась Алма, — старые люди рассказывают, наше озеро когда-то было большим. В него впадала речка Синюха, по дну которой, кажется, мы сейчас идем.
— Куда же она исчезла?
— Почему-то пошла по новому руслу... Да я об этом плохо знаю. Спроси у отца.
Саймасай не только рассказал все, что знал об озере, но и провел Ефима по старому руслу до места поворота. И получалось так, что теперь Синюху и озеро разделяло километра полтора поросших кустарником овражков, намытых дождями песчаных холмов и глубоких промоин.
— Можно повернуть, Саймасай Исахметович, — в словах Ефима слышались и утверждение и вопрос.
— Теперь можно, — подтвердил Саймасай. — Есть у нас и знающие люди и сильные машины.
На исходе того же дня, обговорив все на комсомольском комитете, Моисеев пришел ко мне. У меня сидели Якубенко и Дожа.
— Добрый вечер, — поздоровался он, снимая кепку.
— Заходи, гостем будешь... А мы тут экспедицию снаряжаем в Омск, за саженцами.
— Я еду! — не удержался Дожа. — Перехожу в мичуринскую веру. Коллекционный сад буду выращивать.
Ефим потоптался на месте.
— Я в другой раз загляну, Сергей Афанасьевич. У меня одно дело.
— Зачем же откладывать? Говори, если не секрет.
Моисеев помолчал. И вдруг спросил:
— Совхозу нужна вода?
— Нам много нужно воды: и людям, и машинам, и кукурузе, и садам.
— Так почему же не повернуть речку Синюху в старое русло? Рассказывают, она прежде впадала в Кудай-Куль.
