Якубенко присвистнул:
— Еще один новатор-экспериментатор объявился. Да Калмыков этой Синюхой все уши прожужжал. А как прикинули на костяшках, потянуло свыше семисот тыщ старой деньгой. В вышестоящих финорганах нас подняли на смех и приказали заниматься делом, а не моря-окияны разводить.
Ефим вплотную подошел к Якубенко и, сдерживая неприязнь, сказал:
— Степан Митрофанович, можно хоть один раз прикинуть на этих самых костяшках, сколько потянут, к примеру, наши с Дожей мускулы, биение наших сердец?
— На счетах дозволено работать тем, у кого в голове точность и расчет, а не туманы-растуманы. Вник? — обрезал Якубенко и застегнул брезентовый плащ. — Ну, пора ехать, нечего воду в ступе толочь. — И вышел.
Дожа поспешил за бухгалтером. С порога бросил:
— Вернусь из Омска — поговорим.
— Пойду и я, — обронил Ефим, когда мы остались вдвоем.
— Мы не кончили разговор. Садись.
Нехотя Ефим опустился на стул, с горечью сказал:
— Мы построим канал не за рубли, а за доброе спасибо народа. Вот чего не понимает этот скопидом Якубенко.
— Кто это мы?
— Комсомольцы. Вся молодежь совхоза. В неурочное время построим!
— Во-первых, где ты нашел у комсомольцев неурочное время? Вам и урочного не хватает.
— Найдем, Сергей Афанасьевич.
— Во-вторых, прежде чем рыть канал, надо провести изыскательские работы, нужен проект, чертежи и прочая техническая документация. Все это стоит денег, которых нет у нас с тобой. И не дадут... Пошел бы я, пожалуй, еще на один выговор, будь у нас люди с гидротехническим образованием. Разбили б нам трассу без проектов, а канал проложить недолго.
Ефим снял очки, без надобности протер стекла. Это с ним постоянно случалось, когда его осеняла какая-нибудь интересная мысль.
— У меня идея.
— Тут мы с тобой можем посоревноваться. Но, к сожалению, идеями канала не построишь.
— Надо написать в Тимирязевку. Пускай пришлют в наш совхоз студентов-ирригаторов на практику.
Предложение Ефима мне пришлось по душе.
И мы написали. Студенты приехали. Разбили трассу будущего канала в короткие сроки. Первыми на стройку вышли комсомольцы совхоза. Лиля Валентинкина предложила создать две соревнующиеся бригады.
— Рыть канал начнем и от озера и от реки.
— Разумно, хотя директору без личного секретаря будет нелегко. Но уступит, если изберем Лилю бригадиром, — подтрунивал Ефим.
Бригадам выделили одинаковое количество техники, примерно поровну распределили силы. У Лили все шло хорошо до того часа, как она, пробираясь по кустарнику вдоль трассы своего участка, случайно не наткнулась на целующихся Ефима и Алму. И хотя она по-прежнему не щадила себя, подгоняла ребят, в душе что-то угасло. Она летела словно на крыльях — легко, вдохновенно. И вдруг — погасло. Это не могло не сказаться на работе всей бригады.
Последнюю ночь орлы Ефимушки атаковали участок Валентинкиной. На рассвете подняли головной щит, и вода хлынула по руслу только что сооруженного комсомольского канала. Лиля под ликующие крики ребят незаметно отделилась и убежала в лес. Но ей лишь казалось, что она незаметно убежала. Моисеев давно приметил: с дивчиной творится неладное, придумывал догадки, безнадежно далекие от истинных причин. Он догнал Валентинкину на вершине лесистой горы, каких много на границе Кокчетавской и Акмолинской областей. Лиля сидела на коричневом камне и мурлыкала что-то грустное.
— Я не помешаю?
— Нет, — ответила она покачиванием головы, продолжая мурлыкать полюбившийся мотив.
Всходило солнце, и вершины сосен вспыхивали багряными кострами — попеременно: сначала у одиноких сосен-великанов, затем у стройных, как мачты, и ровных, словно подстриженных под гребенку; потом загорелся молодняк на опушках. И все погасло внезапно, пламя растворилось в обыкновенном дневном свете. От земли ударило запашистыми травами, а деревья, казалось, выпрямились и потянулись навстречу потоку солнечных лучей.
— Красиво так, а ты грустная.
— Уже не грустная.
— Что значит уже?
— Теперь мне хорошо, — Лиля вспыхнула. — Не воображай, что ты пришел — и грусть моя улетучилась.
— Чего не воображал, того не воображал, — чистосердечно признался Ефим.
Лиля рассмеялась.
— С тебя станется. — Ей вдруг стало легко дышать, говорить. Она спросила: — Ты сознательный, Ефим?
— По крайней мере, должен быть таким.
— И внутренне готов... то есть я хочу сказать — способен жить, — она выделила слово ж и т ь, — в коммунистическом обществе?
— Честно признаться, я не терзался подобными проблемами, а просто стараюсь быть таким.
«Да, просто», — думала Лиля, а перед мысленным взором все всплывала встреча Алмы и Ефима, и то, как они целовались, и то, как розовели их лица, и как срывались взволнованные голоса. А ей почему-то верилось с того метельного дня, когда Ефим появился в совхозной конторе, что это ее счастливая судьба. Сердце громко и часто стучало — судьба, судьба... Не судьба. Валентинкина вздыхает — прутик весь изломан. Брошен.
