— Степан тут правильно сказал: войну крепко помнить надо. Если сердце забудет обиду, раны напомнят о ней. Кровь тоже свой голос имеет — это ты хорошо сказал, дорогой. А теперь я скажу. Немного. Зачем много говорить? Про своего сына скажу, Игоря. Так вот: когда мы его взяли из детдома, первое время ел плохо, спал плохо... Ну, думаю, пропал парнишка... Дарига, старуха моя, сказала тогда: «Фашисты думают, что убили у этого мальчика отца с матерью. Нет, не убили! Не под силу Им сделать наших детей ни сиротами, ни рабами». Это моя старуха сказала — темный, неграмотный человек. И вырастила из него настоящего джигита. Такими стали Батен, Дожа и вот — Ефим. Фашисты прогадали. — Саймасай скупо улыбнулся и повернулся к Якубенко. — Зачем же ты, Степан, советский человек, хочешь честного парня сделать вором? А?
— Я не делаю! — крикнул бухгалтер. — Ефимка своим умом дошел до такой жизни.
— Нет, дорогой, — спокойно продолжал Саймасай, — если Ефим и виноват в чем перед тобой, то поступаешь ты недостойно мужчины. Вот какая история. — И пошел на свое место.
Якубенко ему вслед:
— Ты эти душещипательные речи дочке своей выдай. А здесь общественный суд — и подавай факты. Вник?
— Хорошо, сейчас будут факты, — оборвала его Валентинкина. — Суд приглашает свидетельницу Федосью Ипполитовну Якубенко, старшую медсестру совхозной поликлиники.
— Докладываю официально, — встрепенулся Якубенко, — она больна и явиться в суд не может. — И вдруг изменился в лице: в проходе он увидел жену.
Словно ветер пронесся по залу. Головы всех повернулись в сторону Фени, и сотни глаз устремились к ней, точно люди впервые увидели жену совхозного бухгалтера.
Она шла в душной, внезапно наступившей тишине. Всем знакомая и, кажется, всем чужая. Какое это большое расстояние — от входа до сцены. И ноги отяжелели: цепляются за былинки на утоптанной дорожке. А идти надо, раз решилась. Надо говорить. Надо. Она остановилась перед подсудимым и глянула ему прямо в глаза.
— Ты ни в чем не виноват, Ефим. Ни перед людьми, ни перед Якубенко, — и рассказала все, как было. А потом повернулась к Игорю Исахметову и ласково сказала: — Ты хотел, Игорь, чтобы мы во всем признались на народе. Я согласна. — При этих словах Исахметов энергично поднялся со своего места, стал рядом с Феней, готовый до последнего дыхания защищать ее от насмешек, клеветы, от удара молнии. А та, скользнув взглядом по судьям, повернулась к залу и продолжала: — Мы любим друг друга... Скажите, люди... — Тут ее взгляд скрестился со взглядом мужа. — Скажи, Степан, разве это преступление — любить человека, который дает тебе радость?
— А я? — вырвался стон из груди Якубенко. — Моя любовь — по боку?
— О, твою любовь пускай уж никто, кроме меня, не познает, — и разрыдалась.
Степана впервые покинуло самообладание.
— Граждане, она не в себе... Заявляю официально — у нее температура и полная невменяемость сознания... Я справку предъявлю.
— Гражданин Якубенко, — со скрытой угрозой остановила его Лиля. — Делаю вам последнее предупреждение.
Феня, глубоко вздохнув, продолжала:
— Потерпи, Степан... уж позволь выговориться напоследок. — И к Игорю: — Недостойна я твоей любви. Сердце говорит: не найдешь ты со мной счастья... такого, чтобы на всю жизнь... нет...
— Неправда!.. Найдем, потому что любим! — воскликнул ошеломленный Игорь.
Феня не замечала сотен глаз, обращенных к ней, не слышала дыхания зрительного зала, наплывающего на нее, подобно теплой волне. Все застили глаза Игоря — милые, знакомые, родные. Они требовали ответа — здесь, немедленно.
— Какая уж тут любовь, когда все во мне перегорело. Кто в этом виноват? Война... Якубенко... сама ли я виновата, не знаю... Да и к чему гадать? Пепел, он пепел и есть: деревцу на нем не жить. — Феня обессилела, но у нее еще достало воли обратиться к суду: — Больше мне нечего сказать. Позвольте уйти...
— Суд разрешает, — сказала изменившимся от волнения голосом Лиля Валентинкина.
Феня шла к выходу мимо присмиревших рядов, шла едва держась на ногах. Алма побежала вслед за ней. Догнала, горячо обняла, заглянула в самые глаза.
— Простите меня... простите, я плохо думала о вас... совсем не знала, а вы такая... такая...
И расплакалась.
Нужна была разрядка, и после суда мы долго бродили по лесу. Жгли костер на берегу сооруженного нами канала. Ефим был рассеян и молчал. На обратном пути обронил;
— Нехорошо получилось.
Я понял, о чем он болеет, возразил:
— Нет, Ефим, все получилось как нельзя лучше. Слушая вас, я вспомнил о своем детстве. То было удивительное время. Отцов оно наделяло отвагой юношей, а детей — зрелостью мужей. Вспомните: Аркадий Гайдар в шестнадцать лет командовал полком. На эпоху военного коммунизма — детства моего поколения — вы смотрите как бы с высокой вершины. Впереди у вас новые дали, новые вершины. Мы жили в трудное время и во имя будущего порой вынуждены были поступать так, как сегодня поступать нельзя.
