На его широкой и крепкой ладони рдели бусинки калины. «Сейчас он раздавит их», — сжалась я от дурного предчувствия. Но Дзюба кинул прутики через плечо, и не успела я вскочить, как оказалась в тесных объятиях. Он опрокинул меня, плотные зубы прижались к моим губам. Я едва не задохнулась от густого сладковатого запаха лесной прели.
— Отпустите... никогда... лучше смерть! — закричала я, оттолкнув от себя. Дзюбу обеими руками.
Хрустнул валежник. Тяжести не стало. Легкость и пустота. Я поднялась. Дзюба уходил, раздавленные во время борьбы ягоды калины кровавились на гимнастерке. Уходя, он пнул собранный мной букет, и алые дробинки брызнули по сторонам. «Не созрела ягодка», — выдохнул он. И неизвестно было, сказал он это обо мне или о калине.
Затея с осенним букетом показалась мне никчемной, а сама я почувствовала себя одинокой и глубоко несчастной. Но не беспомощной. «Только к Панфилову!» — решила я и пошла в штаб дивизии. Среди солдат давно шла молва, что наш генерал справедлив и отзывчив.
— Мне нужно к самому комдиву, — храбро сказала я первому попавшемуся на глаза полковнику.
Полковник оказался начальником штаба Панфиловской дивизии — Иван Иванович Серебряков. Лицо его было в мелких морщинах, голова — в густой седине, а голубые глаза смеялись и блестели молодо.
— Сразу к самому генералу? — переспросил он.
— Да.
— А кто ты будешь, красавица? — допытывался Серебряков.
Тогда я еще плохо разбиралась в субординации и напрямки отрубила:
— Мне нужен генерал Панфилов. Вопрос жизни и смерти, понимаете? А вы с неуместными шутками.
Серебряков стал серьезным.
— Пойдемте, провожу.
Над Крестцами плыли сумерки, ни в одном окне не светился огонек, да и многие окна были выбиты при бомбежках. В каком доме жил Панфилов, я не запомнила.
Генерал сидел за столом и рассматривал карту. Не поздоровавшись, Серебряков сказал:
— К вам, Иван Васильевич, по важному делу. — И подтолкнул меня в спину: дескать, не робей.
Я шагнула вперед и испугалась: длинно и жалобно заскрипели половицы. Панфилов поднял на меня глаза.
— Слушаю.
— Товарищ генерал, переведите меня в пехоту!
Иван Васильевич пододвинул мне табуретку.
— Садись, дочка.
Я не села.
— Переведите, прошу вас... У нас пока и матчасти нет, а я хочу на передовую... И вообще...
Панфилов встал, строго спросил:
— Вы из какого подразделения?
— Из зенитного дивизиона, товарищ генерал, фельдшер Трехсвятская. Мне надо в пехоту, на передовую.
— Все мы скоро будем на передовой, — сказал Панфилов.
Потом подробно расспрашивал — откуда я, как попала в дивизию, нравится ли служба. Я рассказала все: и про Володю, и про Испанию, только о случае с Дзюбой умолчала. Про муштровку не могла умолчать.
— А где воюет ваш муж?
— Не знаю, товарищ генерал.
Панфилов пожал мне руку и пообещал помочь. И хотя обещание он обронил, как мне показалось, между прочим, ожидание чего-то хорошего вернулось ко мне. Я побежала в лес, безошибочно отыскала ту тропинку и дерево, где оставила букет. Я собрала веточки и, прижав их к груди, побежала в дивизион, чтобы не опоздать на вечернюю поверку. Опоздала: поверка уже началась.
Дзюба увидел меня с букетом и, как ни в чем не бывало, улыбнулся. И я улыбнулась: ни злости, ни презрения к этому человеку у меня в душе не осталось. Я только радостно подумала — пронесло. Но не успела я занять свое место в строю, как резкий, словно упавший с неба, окрик Дзюбы ожег меня:
— Фельдшер Трехсвятская, смирна-а! Три шага вперед — арш! Э-э, да вы о строевой подготовке, вижу, и понятия не имеете. А ну пройдитесь вдоль линейки, а мы полюбуемся на вашу походку.
И я пошла. Дзюба сдвинул на затылок фуражку. Он не командовал — вбивал гвозди:
— Рясь, два, три...
— Выше голову!
— Развернуть грудь. Шаг тверже, шире... рясь, два, три... левой, левой!
— Печатать... печатать всей ступней... рясь, два, три... Стой! И — замри! И — не шевелись...
Он снимал фуражку, вытирал платком свой острый лысый череп и жалостливо рассматривал меня минуту-другую. И снова принимался вколачивать в мою душу раскаленные гвозди.
— Смирна-а!
— Арш!
— Стой! И — не шевелись. И — замри!
Я замирала, чувствуя, как сквозь отсыревшие сапоги к моим ногам проникает осенняя стылость, и улыбалась Дзюбе.
Все видели — он измывается надо мной. И странно, все принимали это как должное. Командир есть командир. Истина, которую я уже крепко усвоила. Но может ли быть командиром такой человек, как Дзюба? Рассказывают, такие в бою храбрецы...
В ту ночь я не сомкнула глаз. На западе, где, по уверениям разведчиков, находилась станция Лычково, розовело небо. А позади нас, в глубине леса, взлетали то лиловые, то белые ракеты. Как объяснял Дзюба, это «зеленые» подавали фашистам сигналы о расположении и передвижении наших войск. А я все еще верила только в хорошее.
Панфилов не забыл о моей просьбе: меня перевели в пехоту. Как я узнала, батальон (им командовал капитан Лысенко)* выполнял особые поручения генерала, был его резервом.
— Мы еще встретимся, — весело попрощался со мной Дзюба.
