— Что ты, я же крестьянский сын, — и снова смеется. — Один гусак запомнился на всю жизнь. Было мне года три, ну чуть побольше. Так вот, однажды утром выбежал я из дому, а по двору гусята бегают — желтые, пушистые. Я к ним — поиграть. Гусак — на меня, шипит. Вцепился в штаны клювом, сдернул и давай за голое место щипать. Я от него, гусак — за мной. Озлился я, перешел в контратаку, отобрал штаны, а гусака в болото загнал.
— Герой, — насмешливо отозвался Неустроев, занятый чем-то своим. Он всегда так — не просто слушает, а работает. И когда глядит на тебя — тоже работает.
Илья понимает: капитан чем-то занят и мешать ему не следует. Так они и дошли до рощи молча. Здесь Сьянов и вовсе стушевался: столько генеральских, полковничьих звезд — глаза слепит. Обрадовался, когда увидел двух старшин. Тоже, видать, командиры рот или взводов. Хотел к ним подойти, Степан Андреевич не отпустил. Посадил рядом с собой. А тут и совещание началось.
Маршал сначала похвалил за наступательный дух войск. А потом сурово сдвинул брови и сказал:
— Но я недоволен. Так Берлин брать нельзя!
И объяснил — почему недоволен, почему нельзя. Танки, словно нарочно, подставляют себя под артиллерийский огонь. Пехота недостаточно близко прижимается к огневому валу артиллерии. При штурме улиц, кварталов, домов отдельные группы теряют связь, между ними нарушается взаимодействие. Это закономерно — на первом этапе боя. Но бойцы утрачивают уверенность в себе, а значит, теряют способность продолжать бой самостоятельно — за комнату, за лестничную площадку, за подвальный проем, если такое положение затягивается. Вина на командирах. От командира взвода до командующего фронтом.
— Даю на подготовку еще десять дней. Проводите учения так, чтоб на вас и на солдатах от пота и соли горели гимнастерки! Берлин мы должны взять, а не вести изнурительный многомесячный бой в этом фашистском логове! Штурм, какого не знала история!
Так запомнилось Сьянову это совещание. На нем впервые было сказано прямо: завтрашние бои не просто бои, а начало штурма Берлина. Падет Берлин — и войне конец. Для тех, кто останется живым. Нелегко остаться живым. Смерть на каждом сантиметре изрытой снарядами, авиабомбами, минами, черной от пороха и огня земли. Смерть в воздухе, которым ты дышишь и который каждую секунду прошивают густой огненной строчкой автоматы и пулеметы, прожигают термитные снаряды и фаустпатроны, рассекают рваные куски раскаленного добела металла. Взять Берлин и уцелеть — счастье! За той чертой — победа, мирная жизнь. Илья знает — не один он так думает. Все...
После совещания потерян счет дням и ночам. Учебные штурмы Берлина следуют один за другим. И начинают сходить с плеч солдатских истлевшие от пота и соли гимнастерки.
Почему-то чаще, чем обычно, бывает в их роте комиссар батальона Алексей Прокопьевич Берест. Быть может, прежде Сьянов не замечал этого. Теперь другое дело — он, Сьянов, парторг роты. Сегодня Берест спросил:
— Послушай, Илья, ты бы хотел стать офицером?
— Я не понимаю, товарищ старший лейтенант...
— Что ж тут понимать: три раза ты командовал ротой в самых ответственных боях и всякий раз тебя отстраняем не потому, что ты не справился, а что старший сержант. Не офицер, а сержант.
— Я не обижаюсь.
— Не на кого, — засмеялся Алексей. — Хотя в твоем «не обижаюсь»...
Сьянов покраснел.
— Товарищ старший лейтенант, честное слово.
Берест посмотрел ему в глаза.
— Может быть, и так. А вот солдаты говорят: «Затирают Нашего Сержанта. Как бой — веди роту. Как передышка — сдай необстрелянному лейтенантишке».
— От безделья чешут языками.
— А по-моему, правильно говорят.
— Всю жизнь военным я не собираюсь быть.
— На войне надо быть военным. И ты военный. Ротой командуешь получше иного кадрового командира. — Берест закурил, предложил папиросу Илье, продолжал: — Хочу открыть тебе одну военную тайну. Мы с командиром батальона давно представили тебя к званию старшего лейтенанта. И командир полка, и командование дивизии поддержали нас. Но, оказывается, на фронт пришли кое-какие довоенные порядки, через которые нам не удалось перепрыгнуть. Видишь ли, у тебя нет специального военного образования. Ты не кончал нормальной школы, не служил в команде одногодичников, не проходил никаких краткосрочных и долгосрочных курсов. Ведь так?
— Не кончал, Алексей Прокопьевич, не проходил.
— Ну вот. И, выходит, нельзя тебе присваивать офицерское звание. Будто школа войны стоит меньше каких-то курсов.
Берест видел — Илье неприятен этот разговор, но он должен был сказать все до конца.
— Тогда мы решили послать тебя на эти самые курсы.
— Никуда я из своей роты не уйду! — угрюмо сказал Сьянов.
— А ты не лезь поперед батьки в пекло, — улыбнулся Алексей. — На курсы тебя тоже не приняли. Возраст не позволяет. Ты, оказывается, переросток.
Улыбнулся и Сьянов.
— Второго августа стукнет сорок.
— Круглая дата. — Берест помолчал. — Вот и все мои секреты. Да, звонили из штаба полка — к вечеру прибудет пополнение. С новым командиром роты. Познакомь его с народом, с боевой обстановкой.
