Сьянову стало жарко, а кончики пальцев похолодели. Он вплотную подошел к Столыпину и застегнул ему ворот. Низко увидел голубоватые, полные отчужденности глаза.
— В нашей роте только в бою разрешается расстегивать гимнастерку, — и ушел в землянку.
Столыпин сказал, чтоб было слышно:
— Старые песни.
Взорвался Дос Ищанов:
— Зачем так говоришь?.. Совсем еще не знаешь — какой Наш Сержант, а говоришь!
Столыпин лениво:
— Пожрать бы чего, а?
Вася Якимович оскорбился, брезгливо отошел.
— Такого типа надо знаешь куда?
— Дальше передовой не пошлют.
Илья тогда подумал: «Задаст хлопот этот Столыпин».
Перед боем к нему влетел запыхавшийся Якимович.
— Столыпин решил отравиться!
— Как отравиться?
— Мы наловили к обеду рыбы, он сырую глотает. Только чешую сплевывает.
Илья рассмеялся.
— Надо посмотреть.
Столыпина он застал, когда тот мыл руки. Строго спросил:
— Ты ел живую рыбу?
— Ну, ел.
— Говорят, это от цинги помогает? У меня с деснами плохо.
Десны были в порядке. Сьянов взял из котла рыбину с твердым намерением съесть ее. Столыпин остановил:
— Надо вон ту. Да вы не жуйте, глотайте целиком.
— Поможет?
— Еще бы!
Так началось их сближение. Теперь Столыпин — правая рука командира отделения Ищанова, хотя мира и согласия между ними не бывает. Внешне Столыпин бирюковат, а в душе — неудержимый фантазер. Это и угнетает Доса...
Илья велит старшине собрать роту. Начинает беседу, про Кунерсдорфское сражение 1759 года. Слушают его без интереса. «Все не так», — сердится на себя Илья и комкает беседу. Разрешив курить, спрашивает:
— Вопросы есть?
Митька Столыпин поднимает руку.
— Есть. — И после паузы: — К ефрейтору Ищанову вопрос. Можно?
— Пожалуйста.
У Митьки озабоченное лицо, из-под приспущенных век голубыми льдинками бесхитростно светятся глаза.
— Как вы думаете, товарищ ефрейтор, почему у генерал-аншефа Салтыкова была такая толковая разведка? Шутейное дело: самого Фридриха обхитрила!
Дос Ищанов честно, напряженно думает — почему? Митька терпеливо ждет ответа. Вздыхает сокрушенно.
— Не знаете? Тогда разрешите разъяснить? Как мне рассказывал прадед (а он слыхал от верных людей), генерал-аншеф Салтыков допускал в свою разведку одних поморов. Люди, говорит, смелые, ловкие, зоркие, ну и живой рыбой не брезгуют.
Ищанов сердится.
— Хвастун ты, Митька, врешь, как наш казахский Алдар-Косе.
— Ишь ты, — притворно изумляется Митька, — значит, и среди казахов серьезные люди встречаются.
Прежний командир каленым железом выжигал эти Митькины вольности. Замкнулся Столыпин. Едва не угодил в штрафную роту. Недавно он об этом рассказал Сьянову. Мог бы и не рассказывать...
Все это время Якимович влюбленными глазами смотрел на Митьку Столыпина, но мысли его, кажется, далеко. Илья решает проверить.
— Василек, как ты думаешь, сколько у них здесь оборонительных рубежей? — спрашивает он ординарца.
У Якимовича округляются глаза.
— Я заметил пять. — И со вздохом: — Вы все о войне думаете.
— А ты о чем?
— Я про любовь.
— И про женитьбу, — роняет в сторону Митька.
Илья улыбается.
— От Поли письмо получил?
— Да. И от Оли.
С этими девушками Вася Якимович кончил десятилетку. Девушки пишут ему не только о жизни родного колхоза. Обе ждут, обе мечтают увидеть его героем. У парня двоится сердце — не знает, какой отдать предпочтение... Сьянову все давно известно. Любви тут пока нет никакой.
А впрочем... Илья молчит. Якимович решает, что командир не настроен слушать его и обращается к Столыпину, который по обыкновению что-то жует.
— А ты о чем думаешь?
Столыпин перестает жевать, в глазах, цвета северного неба, роятся едва видимые искорки.
— Не могу сказать: Дос обидится.
Голос у Столыпина низкий и очень звучный.
Дос Ищанов настораживается.
— Опять врать будешь, Митька?
— Зачем врать — голая правда.
— Какая?
Столыпин сострадательно смотрит на Васю, на Доса Ищанова.
— Дос мечтает и наяву и во сне: как война кончится, поеду, говорит, к Якимовичу в Сибирь, в его колхоз, и заберу в жены Полю и Олю. Нам, мусульманам, говорит, по нескольку жен положено.
— Кто говорит?.. Зачем говорит?! — взрывается Ищанов.
Вася моргает глазами.
— А говорил — не обидишься, — сокрушенно качает головой Столыпин и принимается за еду.
Сьянов слушает перебранку солдат. Отдыхает. Они для него и друзья, и дети, которых любишь и наказываешь. Взрослые дети — на перекуре. В бою — солдаты.
Впрочем, Василек — он и в бою ребенок: не воюет, а как бы играет в войну. Однажды сказал:
— Мне кажется, убитые потом оживут.
Так и сказал — ребенок. Нет, убитые не воскресают, они требуют отмщения. А Якимович, как птица, как облако. Смерть и отмщение как бы не касаются его. Сказать об этом Васильку — возмутится, начнет доказывать: «Я солдат Родины и выполняю свой долг, как положено солдату!» Так оно и есть. Но возмутишься ты по-детски.
Якимович неожиданно смеется. Сьянов хмурится, ему неприятен этот смех.
— Ты что, белены объелся?
— Я, товарищ старший сержант, представил ясно-ясно: у меня — две жены, от каждой дети... все перемешалось, как в стаде... Противоестественно!
— А у самого — Оля, Поля, Троля, — гудит своим густым голосом Митька Столыпин.
