Он ползает. Растоптанной губойОн ловит жизнь по сапогам суровым.И голос рваный выпадает ревом,Захлебываясь кровью и мольбой.А солнце золотит глаза коровам,Жующим жвачку. Воздух — голубой.А мужики — работают, и войСкользит по лицам их железнобровым.Могила вырыта. Удар сплеча,И конокрад слетает, вереща,И снова заработали лопаты.Перехватила глина взгляд и крик,С травой сровнялась. Но бугор горбатыйРывком последним выперло на миг.
1920 (20–21.VIII.1933)
<p>ПРОВОКАТОР</p>На мальчугана римского похож,Остряк, знаток вина, стихов, блондинок –Он щеголял изяществом ботинокИ пряностью матросского «даешь!».А белый террор полз на черный рынок,Скупал измену; гибли ни за грош.А он грозил: «Ну будет сукам нож,Когда закончит Фрунзе поединок!»Закончил Фрунзе. С дрожью по ночамВ подвалах контрразведки здесь и тамЗапоротых откапывали грудой.И в эти дни мелькнуло мне: узлыЕдва таща, он юркал за углыС детенышем, с женою жидкогрудой.
1920 (1.IX.1933)
<p>«ДУХ» И «МАТЕРИЯ»</p>Архиерей уперся: «Нет, пойду!С крестом! На площадь! Прямо в омут вражий!»Грозит погром. И партизаны стражейПостроились — предотвратить беду.И многолетье рявкал дьякон ражийИ кликал клир. Толпа пошла в бреду,И, тяжело мотаясь на ходу,Хоругви золотою взмыли пряжей.Но, глянув искоса, броневикиВдруг растерзали небо на куски,И в реве, визге, поросячьем гоне –Как Медный Всадник, с поднятой рукой –Скакал матрос на рыжем першероне,Из маузера кроя вдоль Сумской.
1920 (4–5.IX.1933)
<p>«Валяло круто. Темно-ржавый борт…»</p>Валяло круто. Темно-ржавый бортПлечом ложился и вставал из хлябей.Но отлило; без всяких астролябийМогли прикинуть: за две мили порт.Вдруг на волнах, как мяч, как панцирь крабий,Встал полушар, огромен, черен, тверд,И заплясал, идя на нас, как черт,В мужских гортанях крик рождая бабий:«Под ветром мина!» — резкий поворот,Но цепок шторм. Нет хода. Смерть идет.Застыли. Вдруг рука сама схватилаВинтовку. Треск — и бьет вулкан средь вод.Казалось, их до дна разворотилаДуша освобожденная тротила.
1920
<p>ИНТЕРВЕНТЫ</p>1Из попугайной вырвавшись вольеры,С картавой речью, с жадным блеском глаз,Уставя клювы, перьями на насСо шляп разлатых машут берсальеры.Вдоль хлестких бедер — стеки, револьверы;В руках — решимость выполнить приказИ придушить. И девок через часУже с бульваров тащат, — кавалеры!Ну что ж! Мы постоим и поглядим:Сабинянками начинался Рим,А кончился… Друзья! без недоверья!И к январю, средь визга и ругни,Всем легионом драпали они, –И думалось: гораздо ниже перья!2
