С хуя ли Кузнецова звонила мне так поздно? Набухалась с подружками по случаю похорон? Даже для бессердечной скотины типа меня это полный зашквар, но после того, как Оля однажды просто исчезла из моей жизни с объяснениями, которые уместились в десяток слов на сраной салфетке… так ли хорошо я ее знаю, даже после пяти лет семейной жизни?
— Держи крепче, — голос Александра у меня над головой резкий и такой же тяжелый, как его рука, которой от любит хорошенько мне врезать, если я что-то делаю неправильно.
А неправильно я делаю почти всегда, поэтому шишек и синяков на мне стало раза в два больше чем в те времена, когда я жил в подворотнях и питался из мусорных баков. Уже недели три, как случился мой переезд в «подвал» и с тех пор я с каждым днем все больше жалею о моей уличной жизни. По сравнению с тем, что с нами делают здесь — спать под мостом на куске газеты было просто офигенно хорошо.
Но хотя бы кормят три раза в день, и не какой-то лабудой, а кашей, мясом и свежим хлебом. Часто он еще теплый, а иногда, особенно по-ночам, я чувствую оглушительный аромат дрожжевой выпечки. Наверное, где-то над «подвалом» есть пекарня. Иногда я даже фантазирую о том, что однажды закончу кулинарные курсы и сам буду печь хлеб. Засучу рукава и буду месить долбаные булки двадцать пять часов в сутки, пока в мире больше не останется ни одного голодного рта.
— Крепче я сказал! — Александр наотмашь дает мне подзатыльник, такой крепкий, что голова едва держится на шее. — Стреляй! Не думай, блядь, представь, что перед тобой бугай с монтировкой. Ты бы тоже перед таким стоял и сопли жевал, пока он тебе башку проломит, или всадил бы в него пару грамм свинца?!
Я у меня от его оплеухи до сих пор темно в глазах, поэтому просто вскидываю пистолет примерно на высоту мишени и палю не думая. Раз и еще раз, и еще, и еще, пока звук выстрелов не сменяется глухими щелчками. Но именно они почему-то больше всего колотят по барабанным перепонкам. Потому что я заранее знаю, что как только стихнет эхо и Александр проверит мишень — мне снова влетит. Покрепче чем на улице, только там. Я хотя бы мог попытаться сбежать, а куда бежать из этих катакомб?
— На меня смотрит, «гвоздь»! — У этого мужика руки — как хватка у питбуля. И его идеальный маникюр без единой заусеницы уже давно перестал вводить меня в заблуждение. Он мне бошку может запросто отвинтить.
Александр задирает мою голову до самого верха, нарочно так, чтобы взглядом упирался в лампу на потолке. У меня почти сразу — слезы из глаз.
За что сразу получаю в табло.
— Еще раз промажешь…
Я слышу его свистящий голос, но почему-то не могу разобрать ни слова.
— А, черт! — Дергаюсь от судороги в ноге, сажусь, сгибаю колено.
Сон меня все-таки сморил и прямо на пляже.
Судя по часам — прошло минут тридцать.
