Кирби не было целый день.
Или его не было уже два дня? Я заметил его отсутствие еще на полигоне. А туда мы ездили вчера. Вернулись поздно вечером и в столовой его тоже не было. И сегодня вечером — тоже. Мы не то, чтобы дружим — здесь это слово считается проявлением слабости — но иногда просто вместе садимся за стол, жрем нашу вполне сытную, но абсолютно безвкусную еду и обмениваемся редкими комментариями. Я даже не знаю его настоящее имя, потому что все зовут его «Кирби» из-за смешного розового колобка на футболке. Кирби как-то сказал, что это персонаж из компьютерной игры. Мне даже показалось, что ему легче перестать быть кем-то с реальным именем, взамен этого превратившись в нереальное существо.
Мое внимание привлекает шум в столовой. Хотя, какая это столовая: комната с низким потолком и дубовыми лавками. Наверное, даже в тюрьме обстановка удобнее.
Другие пацаны (нас тут всего девятеро, не считая Кирби) начинают шушукаться, что Кирби вернулся. Меня здесь не очень любят, потому что не разговорчивый и за попытки надо мной подшучивать, сразу даю в зубы, за что меня потом лупят «старшие»: люди в масках и спецовке, здоровые и крепкие, явно прошедшие не одну «работу по найму».
Я начиню есть медленнее, прислушиваясь к разговору.
Парни говорят, что на Кирби места живого нет и что теперь его наверняка «спишут» — так мы называем тех, кто исчезает после какой-то промашки. Я таких помню как минимум троих. Одно время меня тоже называли кандидатом на «списание», да я и сам слабо верил, что смогу задержаться на дистанции. Но прошло уже семь месяцев, многие вылетели, даже те, что пришли поле меня, а я до сих пор тут. Возможно из-за Александра: он пиздит меня нещадно, но и натаскивает так, что за это время успел превратить голодного щенка во вполне себе агрессивную псину. И шутит, что если если бы не мой ум, я мог бы стать отличным волкодавом.
— Да говорю тебе его утилизируют, — шепчет шепелявый за соседним столом. Шепелявит он, кстати, потому что на дня получил от меня в зубы. — Он тупо в говно, за руки тащили — даже бошку поднять не мог. Вот же размазня.
Наверное, мало я ему втащил. Хочется встать и доделать работу «на чисто», чтобы этому утырку уже ни одна скобка и шина не помогла, но останавливает сугубо шкурный интерес: лупить друг друга нам разрешено только в специально отведенное для мордобоя время.
— Он мне никогда не нравился, — говорит кто-то из напарников шепелявого по столу.
— Ага, стремный какой-то.
— Он по вене мазался до того, как его сюда притащили.
