Сочинения полностью

– Как! И так близко от королевского дворца… – воскликнул Бисиу.

– Сударь, ониэтому не верят, – прервала она.

– Сударыня, мы пришли к вам не ради покупок, – храбро заявил Бисиу.

– Я это и сама вижу, сударь, – отвечала г-жа Нуррисон.

– Мы сами хотим продать кое-какие вещи, – продолжал знаменитый карикатурист. – Я живу на улице Ришелье, дом сто двенадцать, на седьмом этаже. Если бы вы потрудились сейчас зайти ко мне, вы бы сделали выгодное дельце.

– Быть может, вам угодно приобрести несколько метров муслина для хорошенькой женщины? – с улыбочкой спросила старуха.

– Нет, речь идет о подвенечном платье, – с важностью ответил Леон де Лора.

Четверть часа спустя г-жа Нуррисон действительно явилась к Бисиу; решив разыграть задуманную им шутку до конца, он привел к себе Леона и Газоналя. Перекупщица увидела три постные физиономии: молодые люди напоминали авторов, чей совместный труд не получил должного признания.

– Сударыня, – заявил Бисиу, показывая старухе пару женских домашних туфель, – они принадлежали императрице Жозефине.

Дерзкому мистификатору не терпелось расквитаться с г-жой Нуррисон за ее принцессу де Ламбаль.

– Эти-то? – возмутилась г-жа Нуррисон. – Да они сделаны в нынешнем году: посмотрите-ка клеймо на подошве!

– Неужели вы не догадываетесь, что эти туфли всего лишь предисловие, – спросил Леон до Лора, – хотя обычно домашние туфли означают конец романа?

– Мой друг, здесь присутствующий, – продолжал Бисиу, указывая на Газоналя, – желал бы, по важным соображениям семейного свойства, доподлинно узнать, не согрешила ли молодая особа из почтенного, богатого дома: он намерен на ней жениться.

– Сколько он за это заплатит? – осведомилась г-жа Нуррисон, взглянув на Газоналя.

– Сто франков, – ответил южанин, ничему уже больше не удивлявшийся.

– Покорно благодарю, – отрезала старуха, подчеркнув свой отказ гримасой, которой позавидовала бы мартышка.

– Сколько же вы хотите, дражайшая госпожа Нуррисон? – спросил Бисиу, обнимая ее за талию.

– Прежде всего, мои милые, знайте: за все время, что я работаю, я еще ни разу не видела, чтобы кто-нибудь, будь то мужчина или женщина, торговался, когда речь шла о его счастье! Ну-ка, признайтесь: вы все трое просто хотите подурачиться, – заявила перекупщица, изображая на своих бескровных губах улыбку, казавшуюся еще более зловещей из-за ее взгляда, недоверчивого и холодного, как у кошки. – Если дело не касается вашего счастья, значит, оно связано с вашим состоянием; а уж если забрались так высоко, как вы, то менее всего торгуются из-за приданого. Итак, – закончила она, состроив умильную физиономию, – о ком же идет речь, мои ягнятки?

– О торговом доме «Бенье и компания», – ответил Бисиу, очень довольный возможностью узнать всю подноготную одной особы, которая его интересовала.

– О! – воскликнула старуха. – За это одного луидора достаточно…

– Как же обстоит дело?

– Все драгоценности мамаши – у меня; каждые три месяца она бегает высунувши язык, чтобы раздобыть деньжат и уплатить мне проценты. С этой-то семейкой вы хотите породниться, простофиля? Дайте мне сорок франков, и я выложу вам больше, чем на сто экю.

Газональ показал ей монету в сорок франков, и г-жа Нуррисон принялась рассказывать ужасающие вещи о тщательно скрываемой нищете некоторых женщин из хорошего общества. Беседа оживила перекупщицу, она разошлась вовсю. Не выдавая ни одного имени, ни одной тайны, она привела обоих художников в содрогание, показав им, как редко в Париже встречается благополучие, не покоящееся на шатком фундаменте долгов. Она хранила в своих комодах фамильные драгоценности, принадлежавшие усопшим бабушкам, покойным мужьям, умершим внучкам, благополучно здравствующим детям. Она выпытывала у своих клиентов ужасающие истории, наводя их на разговоры друг о друге, вырывая у них сокровеннейшие признания в минуты волнения, размолвок, гнева и тех предварительных мнимо безобидных бесед, которые обычно предшествуют заключению займа.

– Ради чего вы взялись за это ремесло? – спросил Газональ.

– Ради сына, – простосердечно ответила старуха.

Почти всегда перекупщицы-ростовщицы в оправдание своего занятия приводят самые возвышенные мотивы. Г-жа Нуррисон рассказала молодым людям, что она будто бы лишилась нескольких претендентов на ее руку, затем потеряла трех дочерей, пошедших по дурному пути, и наконец – все свои иллюзии. Чтобы доказать, с каким неимоверным риском сопряжена ее профессия, она выложила на стол ворох ломбардных квитанций, уверяя, что они – самое ценное ее достояние. Она жаловалась, что в конце каждого месяца бьется как рыба об лед. Ее нещадно обирают, заявила она.

Услыхав это слово, несколько более выразительное, чем следовало, художники украдкой переглянулись.