Закончив этот рассказ – тусклое отражение превратностей ее прошлого, – старуха ушла, оставив Газоналя во власти испуга, внушенного ему и этими признаниями и пятью желтыми зубами, которые она оскалила, изобразив подобие улыбки.
– Чем мы займемся сейчас? – спросил Газональ.
– Векселями, – объявил Бисиу, дернув шнур звонка, чтобы вызвать своего привратника. – Мне нужны деньги, и я сейчас покажу вам, для чего существуют привратники. Не только для того, чтобы вручать жильцам ключи, как все вы воображаете, но и для того, чтобы выручать в затруднительных случаях повес вроде меня, художников, которых они берут под свое покровительство. Мой привратник, наверное, получит когда-нибудь премию Монтиона.
Газональ от удивления по-бычьи вытаращил глаза.
На звонок явился человек средних лет, смахивавший не то на отставного солдата, не то на канцелярского служителя, только еще более засаленный и замасленный, в синей суконной куртке, тускло-серых панталонах и лоскутных туфлях. У него были жирные волосы, изрядное брюшко, лицо глянцевито-бледное, как у настоятельницы монастыря.
– Что вам угодно, сударь? – спросил он с видом покровительственным и в то же время подобострастным.
– Равенуйе… – его зовут Равенуйе, – пояснил Бисиу, обращаясь к Газоналю, – при тебе записи наших расчетов?
Равенуйе вынул из бокового кармана самую замызганную записную книжку, какую Газональ когда-либо видел.
– Так вот, впиши в нее два эти векселя, по пятьсот франков каждый, сроком на три месяца. Ты проставишь на них свою подпись.
И Бисиу вручил привратнику два заполненных по всей форме долговых обязательства, которые тот немедленно подписал, сделав пометку в обтрепанной книжке, куда его жена заносила долги жильцов.
– Благодарю тебя, Равенуйе, – сказал Бисиу. – Вот тебе ложа в театр Водевиль.
– О! значит, моя дочка повеселится нынче вечером, – сказал Равенуйе, уходя.
– Всего в доме семьдесят один жилец, – заметил Бисиу, – все вместе мы занимаем у Равенуйе шесть тысяч франков в месяц, восемнадцать тысяч франков в квартал – под расписки и заемные письма, не считая квартирной платы. Равенуйе – наше провидение… получающее тридцать процентов, которые мы ему даем; сам он никогда ничего не требует…
– О Париж! Париж! – воскликнул Газональ.
– По дороге, – продолжал Бисиу, сделав на векселях передаточную надпись, – ибо я поведу вас, кузен Газональ, посмотреть еще одного комедианта, который бесплатно разыграет перед нами премилую сценку…
– Куда это? – прервал Леон.
– К ростовщику. Итак, по дороге я расскажу вам о первых шагах моего друга Равенуйе в Париже.
Проходя мимо каморки привратника. Газональ увидел мадмуазель Люсьенну Равенуйе, занимавшуюся сольфеджио; она училась в консерватории; сам Равенуйе читал газету, а его супруга разбирала письма, которые ей предстояло разнести жильцам.
– Благодарю вас, господин Бисиу, – сказала девица.
– Это не крыса, – шепнул Леон Газоналю, – это личинка стрекозы.
– Видимо, – заметил Газональ, – привратника, как и всех прочих парижан, легче всего распо
– Видите, он уже приобретает лоск в нашем обществе! – вскричал Леон, восхищенный каламбуром.
