Вошли в переднюю, просторную комнату с паркетным полом, отделанную и выдержанную в прекрасном стиле. Дальше шла белая с красным гостиная с тремя выходящими на улицу окнами, изящно вылепленными карнизами, с обоями красивого рисунка; тут не было ничего пестрого. На камине белого мрамора с колонками стояли со вкусом подобранные безделушки, не оскорблявшие самого строгого вкуса и прекрасно сочетавшиеся со всей обстановкой. Словом, в гостиной царила та мягкая гармония, создать которую может только художник, искусно соблюдающий определенный стиль убранства даже в мелочах; гармония эта восхищает буржуа, но остается для него непостижимой. Люстра в двадцать четыре свечи бросала отсветы на красные шелковые драпировки, паркет так соблазнительно блестел, что Цезарине захотелось танцевать. Будуар, выдержанный в зеленых и белых тонах, соединял гостиную с кабинетом Цезаря.
– Я поместил здесь кровать, – сказал Грендо, распахивая полог алькова, искусно спрятанного между двумя библиотечными шкафами. – Вы или ваша супруга в случае недомогания сможете иметь как бы отдельную комнату.
– Но откуда тут библиотека? И все книги переплетены… О жена, жена! – воскликнул Цезарь.
– Нет, это – подарок Цезарины.
– Извините растроганного отца, – обратился Бирото к архитектору и принялся целовать дочь.
– Не стесняйтесь, сударь, не стесняйтесь, – ответил Грендо, – вы у себя дома.
Стены в кабинете Цезаря были коричневые, оживленные зеленой отделкой; нежные оттенки убранства создавали гармоничное единство всей квартиры. Основной цвет одной комнаты служил отделкой в другой, и наоборот. В кабинете Цезаря на стене красовалась гравюра «Геро и Леандр».
– Вот ты-то и окупишь все, – весело бросил Бирото, взглянув на картину.
– Эту прекрасную гравюру вам дарит Ансельм, – сказала Цезарина.
Ансельм тоже захотел приготовить сюрприз.
– Славный малый! Он поступил со мною так же, как я с господином Вокленом.
Затем вошли в комнату г-жи Бирото. Здесь архитектор не поскупился на роскошь, которая очаровывает простодушных людей, он сдержал слово и исключительно тщательно осуществил «реставрацию» квартиры. В спальне стены покрывал голубой шелк в белых разводах, мебель была обита белым казимиром с голубой отделкой. На камине стояли часы с изображением Венеры, сидящей на прекрасно высеченной мраморной глыбе; красивый турецкого рисунка бархатный ковер, лежавший в спальне, гармонировал с очень изящной, обтянутой персидской материей, комнаткой Цезарины: там стояло фортепьяно, хороший зеркальный шкаф, узкая девичья кровать со скромными занавесями и все пустячки, столь любезные сердцу молодых девушек. Столовая помещалась за кабинетом Цезаря и спальней его жены; в нее подымались по лестнице: она была выдержана в стиле Людовика XIV; убранство ее составляли часы работы Буля, буфеты с инкрустациями из меди и черепахи; стены были обтянуты материей, прибитой позолоченными гвоздиками. Невозможно описать радость всей семьи, особенно в ту минуту, когда г-жа Бирото, вернувшись в спальню, обнаружила на постели подарок мужа – отделанное кружевами платье вишневого бархата, которое, крадучись, пронесла туда Виржини.
– Господин Грендо, убранство этой квартиры делает вам честь, – сказала Констанс архитектору. – Завтра у нас соберется больше ста человек гостей, и вы от всех услышите похвалы.
– Я введу вас в общество, – прибавил Цезарь. – Вы познакомитесь с цветом купечества, и один вечер принесет вам больше известности, чем целая сотня построенных домов.
Растроганная Констанс больше не жаловалась на расточительность мужа и не осуждала его. И вот почему. Ансельм Попино, которого Констанс считала очень умным и способным человеком, придя утром с гравюрой «Геро и Леандр», заверил ее в успехе «Кефалического масла», ради чего он работал не покладая рук. Влюбленный ручался, что как бы ни были значительны безумные траты Бирото, его доля дохода от продажи масла за какие-нибудь полгода покроет все расходы. После девятнадцати лет треволнений так сладко было порадоваться хоть один день, и Констанс обещала дочери не отравлять счастья Цезаря никакими опасениями и отдаться течению событий. Было около одиннадцати часов вечера, когда ушел Грендо; Констанс бросилась мужу на шею и, расплакавшись от избытка чувств, воскликнула:
– Ах, Цезарь, ты дал мне столько счастья!
– Если бы только оно продлилось… – сказал, улыбаясь, Цезарь.
– Обязательно продлится, я уже больше не боюсь, – ответила г-жа Бирото.
– В добрый час, – сказал парфюмер, – наконец-то ты меня оценила.
Люди, достаточно умные, чтобы понимать собственные слабости, согласятся, что девушка-сирота, восемнадцать лет назад работавшая старшей продавщицей в «Маленьком матросе» на острове Сен-Луи, и бедный туренский крестьянин, пришедший в столицу пешком с палкой в руках, в грубых башмаках с подковками, должны были чувствовать себя счастливыми и удовлетворенными, давая подобный праздник по столь достойному поводу.
– Господи, я согласился бы потерять сотню франков, только бы кто-нибудь пришел к нам сейчас с визитом, – проговорил Цезарь.
– Аббат Лоро, – доложила Виржини.
