Ядевский возвращался домой после развода усталый и задумчивый, не обращая внимания ни на роскошные магазины, ни на щегольские экипажи, ни на идущих по тротуару нарядно одетых женщин. Вдруг с противоположной стороны донесся голос Анюты Огинской, которая в сопровождении старушки няни поспешно переходила через улицу.
– Как я рада, что вы попались мне навстречу! – вскричала девушка, пожимая руку Казимира. – Мы едем сегодня в оперу; надеюсь, вы тоже там будете?
– Непременно.
– И придете к нам в ложу?
– Если вы позволите.
– Вы не заняты службой? – спросила Анюта. – Ну, так проводите меня хоть до бульвара.
– С удовольствием.
Весело болтая, молодые люди дошли до бульвара, где Анюта простилась со своим кавалером.
– До свидания, – сказала она. – Смотрите же, приезжайте в театр ровно в семь часов. На мне будет прехорошенькое платье.
Казимир крепко поцеловал протянутую ему маленькую ручку.
– Вы меня любите? – чуть слышно спросила Анюта.
– Всем сердцем!
– И вы мне очень нравитесь.
Слова эти сопровождались легким кивком головы и самым невинным, очаровательным взглядом.
В семь часов вечера Ядевский был уже в театре и, стоя у лестницы, равнодушно глядел на проходивших мимо женщин. Наконец приехали и Огинские. Увидя Казимира, Анюта приветливо улыбнулась ему и, как сильфида, вспорхнула вверх по ступенькам лестницы в своем розовом шелковом платье и с белым цветком в темно-русых волосах.
Между тем, граф Солтык зевал от скуки, сидя в своей ложе.
Лениво блуждая взглядом по ярко освещенной зале, он вдруг заметил прелестное, почти детское личико Анюты Огинской. Граф мгновенно оживился, щеки его покрылись румянцем, губы задрожали, взгляд так и впился в очаровательную девушку. Оркестр заиграл увертюру, занавес поднялся, началась опера. Граф этого и не заметил – им овладело странное, до сих пор не испытанное чувство. Кровь клокотала в его жилах при мысли, что между ним и предметом его страсти стоит несокрушимая стена. Избалованный постоянным успехом у женщин, гордый вельможа считал для себя личным оскорблением то, что девушка не обратила на него ни малейшего внимания, на него, графа Солтыка, миллионера, магната, красавца, – да это невероятно! Как же он был взбешен, когда во время антракта Казимир вошел в ложу Огинских, сел позади Анюты и они начали весело разговаривать. Раздосадованный граф отправился за кулисы и объявил примадонне, что туалет ее отвратителен. Потом зашел в буфет, выпил стакан горячего пунша и уехал домой.
Патер Глинский сидел в кабинете и перелистывал старинные фолианты, как вдруг с шумом распахнулась дверь, вошел граф Солтык и, не говоря ни слова, начал ходить взад и вперед по комнате.
– Разве опера уже окончилась? – спросил иезуит.
– Нет еще.
– Что с вами? Вы так сильно взволнованы…
Граф долго не давал ответа, продолжая быстрыми шагами мерить комнату. Наконец он остановился перед своим бывшим воспитателем и пробормотал сквозь зубы:
– Я ее видел.
– Кого?
– Анюту.
– И это заставило вас уехать из театра раньше времени?
– Да… вы знаете, что я враг неясных, загадочных ощущений и двусмысленных положений… но я сам не знаю, что со мною происходит, чего я хочу…
– Все очень просто – вы влюблены.
– Я?! Может быть… Я никогда не бывал влюблен, вот почему и не могу объяснить себе этого чувства… Очень может быть… Я волнуюсь и злюсь, как капризный ребенок!
– Слава Богу! Наконец-то вы влюбились!
– Я сам начинаю этому верить… Вообразите, что я возненавидел офицерика, с которым Анюта разговаривала и смеялась.
– Ядевский?! Успокойтесь! Он неопасный соперник!
– Я без церемоний вышвырну его, если он будет меня стеснять своим присутствием!.. А что, если Анюта его любит?
– Недавно она любила только своих кукол, теперь – любит своих подруг. Сердце этой девочки чисто, как капля утренней росы. Много будет завистников у того, кто им овладеет.
– Мне непременно надо с ней познакомиться.
– Это нетрудно. Огинские примут вас с распростертыми объятиями.
– Неловко… Я так давно у них не был.
– Тем более, они вам обрадуются.
– Так или иначе, но Анюта будет моей. Без этого ангела мне не милы ни мое имя, ни титул, ни богатство.
– Брак ваш с этой девушкой возбудит всеобщую зависть.
Граф растянулся на диване и зевнул.
– За что бы мне теперь приняться? – спросил он. – Спать еще не хочется…
– Примите содовый порошок, это вас успокоит, – пошутил иезуит.
Солтык засмеялся, потом позвонил и приказал оседлать своего арабского жеребца. Несколько минут спустя он был уже за городом и мчался во весь дух в тишине лунной морозной ночи; а патер Глинский, лукаво улыбаясь, с наслаждением нюхал испанский табак.
На следующий день рано утром он известил Огинского, что граф Солтык намерен нанести ему визит.
Анюта, не подозревая никаких замыслов со стороны графа и своих родителей, беззаботно болтала с Ливией, гуляя по саду, когда щегольской экипаж богатого аристократа подъехал к крыльцу.
Солтык приехал вместе со своим бывшим воспитателем и, обменявшись несколькими фразами с хозяйкой дома, завел речь об Анюте.
– Она бегает на лугу со своей приятельницей, – отвечала Огинская, – ведь она еще ребенок, граф.
