Насколько понятия о предсуществовании Мессии и с ним благ грядущего века были распространены в эпоху пришествия Спасителя? Мы не имеем никакого основания полагать вместе с Бальдепшпергером, чтобы небесное предсуществование Мессии было «догматом» в известных кругах еврейства того времени[513]. Мало того, сам Шюрер (II, 503) чрезмерно преувеличивает значение идей о предвечном существовании благ грядущего века: такие идеи, несомненно, зарождались, но развились они гораздо позже и в самом Талмуде играли сравнительно скромную роль. Спасение предопределено от века, оно близко, оно есть у Бога, существует уже в идеальной божественной действительности — вот религиозная мысль, которая лежит в основании такого рода понятий: отсюда выводилось впоследствии и то, что все средства спасения, все посредники его имеют предвечную реальность — закон, храм, праотцы, имя Мессии, скиния, ковчег, «покаяние», наконец, самый Израиль. Дальман указывает, что древнейшие памятники раввинической литературы знают лишь о предсуществовании имени Мессии, а в позднейших памятниках предвечное существование приписывается Мессии наравне со всеми человеческими душами, с тою, впрочем, разницею, что дело идет здесь не об одной душе, а о всей личности Мессии: он должен явиться внезапно, как совершенный человек, значит, он находится где-либо, на земле или на небе, в раю, куда он был восхищен. Впоследствии встречалось даже мнение, согласно которому в нем видели возвращающегося Давида или Езекию[514]. Спасение готово, оно может наступить с часу на час, во мгновение ока, — значит. Мессия существует уже, и ему остается лишь явиться, как и новому Иерусалиму.
Мы признаем относительную верность этих замечании, но не можем вполне согласиться и с ними. Если Бальденшпергер преувеличивает распространенность и значение представлении о предвечном Мессии в эпоху Спасителя, то не прав и Дальман, отрицая всякое их значение и приписывая им слишком позднее происхождение. Самое учение о предсуществовании душ находится уже у Филона, в слав. Енохе, а может быть, и в Прем. Соломона[515]. Во-вторых, предсуществование храма, скинии, нового Иерусалима, по-видимому, признавалось в некоторых еврейских кругах и до христианства[516]. Наконец, в-третьих, самый перевод LXX свидетельствует о вере в предвечное существование Мессии. Я разумею пс. 109, 3: «из чрева прежде денницы Я родил Тебя» (по-евр.: «(как) роса из чрева зари — тебе твое юношество») и 716, 17: «прежде солнца пребывает имя его» (по-евр.: «имя его пробудет вовек, перед лицом солнца будет возрастать имя его»).
Этого мало: если мы перенесемся в таинственный мир еврейской апокалиптики с его бесчисленным множеством духов, населяющих семь небес, если мы рассмотрим все множество странных, причудливых образов, которые послужили материалом для последующего гностицизма и, несомненно, существовали уже в дохристианский период, то мы вынуждены будем согласиться, что мысль о небесном миро духов, n котором заключаются невидимые начала настоящего и будущего, была близкою верующему иудею первого века.
Таким образом, в еврейском мессианизме заключалось основание не для одной «адоптианской» [35] христологии иудействующих сект, но и для гностической христологии, которая видела в Мессии особенное небесное существо, особый зон. В евангелии от Иоанна мы также имеем учение о предвечном бытии Сына Божия. Но там оно имеет иное происхождение, иной смысл и постольку требует иного, нового понятия для своего выражения: оно не есть результат попытки проникнуть в тайны загробного мира с целью увериться в
