Евбул. А твои увещательницы при этом были?
Катарина. Нет. И я ничего им не рассказывала, хоть они всячески допытывались, что со мною стряслось: они застали меня без памяти и без дыхания.
Евбул. Хочешь, скажу тебе, что это было?
Катарина. Скажи, если можешь.
Евбул. Твои приставницы тебя околдовали или, вернее, обморочили до потери рассудка. Но ты тем временем от задуманного не отступалась?
Катарина. Нимало. Ведь это, как все кругом говорили, случалось со многими, кто посвящал себя Христу, и если одолеть искусителя в первой схватке, дальше все будет спокойно.
Евбул. Как тебя провожали из дому?
Катарина. В полном уборе, с распущенными волосами – точь-в-точь, как невесту к жениху провожают.
Евбул
Катарина. Отвели меня в обитель средь бела дня, зевак сбежалось – уйма!
Евбул. Ох, и ловкие же комедианты! Как они умеют разыгрывать свои представления перед простым народишкой! И сколько ты провела в этой святой девичьей обители?
Катарина. Меньше двух недель.
Евбул. Что, однако, повернуло твои мысли по-новому? Ты ведь была непреклонна!
Катарина. Что – не скажу, но только что-то очень важное. Через шесть дней я вызвала мать и умоляла, заклинала ее, чтобы меня оттуда забрали, если только не хотят моей смерти. Она возражала, твердила, что нужна выдержка. Тогда я вызвала отца. Он даже бранился, кричал, что насилу поборол свои чувства и чтобы теперь я, в свою очередь, поборола свои – не навлекала на себя позора, прыгая взад-вперед. Наконец, видя, что ничего не помогает, я объявила родителям, что исполню их желание и умру – раз они так велят, а умру я здесь непременно, и очень скоро. Услыхав такой ответ, они забрали меня домой.
Евбул. Хорошо, что ты успела прыгнуть назад, не связав себя вечным рабством. Но я еще не слышал, что переменило твое настроение так внезапно.
Катарина. Этого от меня не слышал никто, и ты не услышишь.
Евбул. Что, если я попробую догадаться?
Катарина. Не угадаешь – я уверена. А если б и угадал, я бы не подтвердила.
Евбул. Ах, ну тогда все понятно! А деньги, конечно, пропали.
Катарина. Больше сорока гульденов.
Евбул. Да, хорошо погуляли обжоры на свадьбе, нечего сказать! И все же бог с ними, с деньгами, лишь бы ты была невредима. Вперед слушайся добрых сонетов.
Катарина. Непременно! В другой раз рыбка в невод не зайдет.
Евлалия. Ксантиппа.
Евлалия. Здравствуй, здравствуй, Ксантиппа! Как я по тебе соскучилась!
Ксантиппа. Здравствуй и ты, дорогая моя Евлалия. Как ты похорошела!
Евлалия. Славно же ты меня встречаешь – колкостью, насмешкою.
Ксантиппа. Нет, правда, так мне кажется.
Евлалия. Может, новое платье мне к лицу?
Ксантиппа. Ну, конечно! Давно не видала ничего краше! Сукно не иначе как английское.
Евлалия. Шерсть английская, а красили в Венеции.
Ксантиппа. Тоньше виссона! И цвет удивительно приятный – настоящий пурпур! От кого такой прекрасный подарок?
Евлалия. От кого ж еще принимать подарки замужней женщине, как не от собственного супруга?
Ксантиппа. Счастливица ты! Вот это муж так муж! А мне бы лучше быть за пнем дубовым, чем за моим Николаем!
Евлалия. Что ты говоришь? Так скоро – и уже нет согласия между вами?
Ксантиппа. И никогда не будет согласия с эдаким ослом! Видишь – я вся в лохмотьях, а ему хоть бы что! Клянусь, мне часто на люди выйти стыдно, когда я вижу, как одеты другие женщины, у которых мужья намного беднее моего.
Евлалия. Замужнюю женщину украшает не платье и не уборы, как учит святой апостол Петр (и как слыхала я недавно за проповедью), но чистота и скромность нравов, то есть украшения духовные. Шлюхи прихорашиваются ради многих глаз. Мы достаточно хороши, если нравимся одному лишь супругу.
Ксантиппа. Однако ж добрый этот супруг, с женою отчаянный скупец, усердно проматывает приданое, которого взял за мною немало.
Евлалия. А на что?
Ксантиппа. На что вздумает – пьянствует, распутничает, играет в кости.
Евлалия. Ужасно!
Ксантиппа. Да, но так оно и есть. Я все жду его, жду, а он возвращается далеко за полночь, пьяный, а потом храпит до утра, а нередко и всю постель облюет, а бывает – и того хуже.
Евлалия. Тс-с! Ведь ты себя порочишь, когда порочишь мужа!
Ксантиппа. Клянусь жизнью, я охотнее спала бы со свиньей, чем с таким мужем!
Евлалия. И ты, наверно, встречаешь его бранью?
Ксантиппа. Он того и стоит. Пусть помнит, что и не немая.
Евлалия. А что он в ответ?
Ксантиппа. Сперва отругивался очень свирепо – думал, что запугает меня своими бешеными криками.
Евлалия. А до побоев никогда не доходило?
Ксантиппа. Как-то раз оба до того распалились, что еще чуть-чуть – и подрались бы.
Евлалия. Что я слышу?!
Ксантиппа. Он размахивал дубинкой, неистово орал и грозился.
Евлалия. И ты не испугалась?
Ксантиппа. Наоборот! Я схватила табурет, и если б он хоть пальцем меня тронул, я б ему показала, что и я не безрукая!
Евлалия. Вот невиданный щит! Тебе не хватало только прялки наместо копья.
Ксантиппа. Он бы у меня понял, с кем дело имеет – с амазонкою!
