Гаспар. Зачем? Я исповедуюсь тому, кто единственный поистине отпускает прегрешения, тому, у кого вся власть целиком.
Эразмий. Кому же именно?
Гаспар. Христу.
Эразмий. И, по-твоему, этого достаточно?
Гаспар. Для меня – вполне, раз было достаточно для предстоятелей церкви и принято обычаем.
Эразмий. А кого ты называешь предстоятелями церкви?
Гаспар. Пап, епископов, апостолов.
Эразмий. И среди них числишь Христа?
Гаспар. Он, бесспорно, всему возглавие и венец.
Эразмий. И создатель исповеди в нынешнем ее виде?
Гаспар. Он создатель всякого блага. А сам ли он установил тот порядок исповеди, который принят ныне в церкви, пусть разбираются богословы: я, мальчишка и неуч, довольствуюсь веским суждением старших. Во всяком случае, эта исповедь особая: Христу исповедоваться нелегко, ему лишь тогда исповедуешься, когда проникнешься ненавистью к своему, греху. И я выкладываю ему все, как есть, и горько плачу, если провинился тяжело, – лью слезы, рыдаю, кричу, взываю к его милосердию. И так до тех пор, пока не почувствую, что ощущение греха изгнано из глубин души совершенно и что на смену ему приходит какая-то ясность, бодрость – свидетельство прощения! Когда же время призывает ко священной трапезе[347] тела и крови господней, я исповедуюсь и священнику, но совсем коротко и лишь в заведомых прегрешениях или в проступках особо сомнительных. Вообще-то говоря, я не усматриваю тяжкого греха в проступке, направленном против каких бы то ни было человеческих установлений, если он не сопрягается со злобною гордыней. Скажу больше: если нет злобы, то есть злой воли, тогда и смертного греха быть не может.
Эразмий. Хорошо, что ты такой богобоязненный и, однако ж, не суеверный. Мне кажется, и тут уместно помнить пословицу: не всё, не везде, не кому попало.
Гаспар. Я выбираю такого священника, которому могу доверить тайны сердца.
Эразмий. Мудро. Ведь есть немало и таких, которые бездумно разглашают услышанное в исповедальне, – это известно точно. Есть и бесстыдники, и просто несведущие, которые расспрашивают о том, что лучше бы обойти молчанием. Есть неучи и глупцы, грязные стяжатели, – не душу обращают они к тебе, но только слух, а сами не способны различить меж виною и правым деянием, ни наставить не могут, ни утешить, ни утишить. Что это так, я слышал часто и от многих, да и по собственному опыту знаю.
Гаспар. Я тоже, и даже слишком. Потому и стараюсь сыскать человека испытанного бескорыстия, образованного, положительного, сдержанного на язык.
Эразмий. Честное слово, ты счастливец, если понял это в такие юные годы!
Гаспар. И, наконец, главная моя забота – не совершать ничего такого, что было бы опасно доверить священнику.
Эразмий. Вот это всего лучше, но только можно ли уберечься?
Гаспар. Конечно, до крайности трудно, однако ж с помощью Христовой – легко. Первым делом, необходима добрая воля, и я обновляю ее в себе неукоснительно, особенно воскресными днями. Затем, по мере сил, избегаю общения с нечестивцами. Ищу дружбы с людьми безукоризненными, чтобы через такую дружбу и самому сделаться лучше.
Эразмий. Разумная – осторожность: худые речи портят добрые нравы.
Гаспар. Праздности бегу, словно чумы.
Эразмий. Не удивительно! Ведь нет такой пакости, в которой праздность не была бы наставницей. Но по нынешним нравам, если не хочешь сообщаться с дурными, надо жить в одиночестве.
Гаспар. Ты судишь небезосновательно. «Большинство скверно», – как говорил греческий мудрец[348]. Но я избираю лучших меж немногими. И нередко бывает так, что товарищ на товарища действует благотворно. В играх, подстрекающих к беспутству, я не участник; если забавляюсь, то невинно. Вежлив я со всяким, но близок только с хорошими. Если ж когда столкнусь с дурными, то либо пытаюсь исправить их осторожными увещаниями, либо зажмурюсь и терплю, а как скоро удостоверюсь, что проку от этого никакого, бегу втихомолку при первой же возможности.
Эразмий. А желание надеть капюшон прельщало когда-нибудь душу?
Гаспар. Нет, никогда, хоть и не раз меня искушали, призывая от сокрушительных волнений века сего в тихую монастырскую гавань.
Эразмий. Что я слышу? На тебя уже охотились?
Гаспар. Как только ни подступались они ко мне и к моим родителям, эти ловчие! Но я твердо положил не вступать ни в брак, ни в священнический сан, ни в монашеский чин, ни в иное любое состояние, из которого уже не смогу освободиться, – до тех пор, покуда не узнаю себя по-настоящему.
Эразмий. А когда это случится?
Гаспар. Может, и никогда. Но раньше чем по двадцать восьмому году никаких решений принимать не стану.
Эразмий. Отчего так?
Гаспар. Оттого, что повсюду слышишь, как священники, монахи и мужья оплакивают свое безрассудство, ввергнувшее их в рабство.
Эразмий. Опасливый ты человек – боишься пойматься.
Гаспар. Пока что у меня три заботы.
Эразмий. Какие?
Гаспар. Совершенствоваться в добрых нравах. Далее, если в этом не преуспею, то хотя бы хранить незапятнанною свою чистоту и доброе имя. Наконец, приобретать знания и усваивать науки, которые при любом образе жизни будут мне на пользу.
