Сочинения полностью

«Это все равно что поручительство на векселе, – думал преисполненный благодарности Бирото, уходя от дю Тийе. – Да, доброе дело даром не пропадает!» – И он пустился философствовать. Все же радость его омрачалась одной неотвязной мыслью. Несколько дней ему удавалось не давать жене заглядывать в торговые книги, он поручил ведение кассы Селестену и сам помогал ему, – мог же он пожелать, чтоб жена и дочь полностью насладились прекрасной квартирой, которую он для них устроил и обставил! Но, вкусив первые радости этого скромного счастья, г-жа Бирото скорее согласилась бы умереть, чем оставить лавку без хозяйского глаза и не наводить самой, как она говорила, порядок в деле. Бирото чувствовал, что зашел в тупик: он истощил уже все уловки, чтобы скрыть от жены денежные затруднения. Констанс очень рассердилась, узнав об отправке счетов, она выбранила приказчиков и обвинила Селестена в желании разорить фирму, решив, что мысль эта всецело принадлежит ему. Селестен, по распоряжению Бирото, ни слова ей не возразил. По мнению приказчиков, г-жа Бирото держала мужа под башмаком: в вопросе о том, кто действительно глава семьи, можно еще обмануть посторонних, но уж никак не домочадцев. Бирото приходилось признаться жене в своих денежных затруднениях – расчеты с дю Тийе нужно было провести по книгам. Вернувшись домой, Цезарь с трепетом душевным увидел Констанс за конторкой; она проверяла сроки векселей и, очевидно, подсчитывала кассу.

– Чем ты собираешься завтра платить? – шепотом спросила она, когда муж сел возле нее.

– Деньгами, – ответил Цезарь, вытаскивая банковые билеты из кармана и передавая их Селестену.

– Откуда у тебя эти деньги?

– Вечером расскажу. Селестен, запишите: конец марта, вексель на десять тысяч франков приказу дю Тийе.

– Дю Тийе! – с испугом повторила Констанс.

– Я пойду к Попино, – сказал Цезарь. – Нехорошо, что я до сих пор у него еще не был. Как его масло? Продается?

– Триста флаконов, которые он дал нам, уже проданы.

– Не уходи, Бирото, мне нужно поговорить с тобой, – сказала Констанс и, схватив Цезаря за руку, повлекла к себе в комнату с поспешностью, показавшейся бы при других обстоятельствах забавной.

– Дю Тийе! – воскликнула она, оставшись наедине с Цезарем и убедившись, что никто, кроме Цезарины, не может их услышать. – Дю Тийе, который стащил у нас тысячу экю… Ты имеешь дело с этим чудовищем дю Тийе… пытавшимся меня обольстить… – прошептала она ему на ухо.

– Юношеские проказы, – заявил Бирото, ставший вдруг вольнодумцем.

– Послушай, Бирото, ты чем-то встревожен, ты не бываешь больше на фабрике. Что-то случилось, я чувствую! Ты должен мне все рассказать, я хочу знать!

– Ну так вот, – сказал Бирото, – мы чуть было не разорились, так обстояло дело еще нынче утром, но теперь все обошлось.

И он рассказал ей о том, что пережил в эти ужасные две недели.

– Так вот причина твоей болезни! – воскликнула Констанс.

– Да, мама, – сказала Цезарина. – Отец проявил редкое мужество. Единственное, чего я хочу, – быть любимой так, как он любит тебя. Он только и думал о том, как бы не причинить тебе горя.

– Мой сон сбылся, – с ужасом сказала бедная женщина, смертельно побледнев и бессильно опускаясь на диванчик, стоявший возле камина. – Я все это предвидела. Ведь говорила же я тебе в ту роковую ночь в нашей прежней спальне, которую ты разрушил, что мы все глаза себе выплачем. Бедняжка Цезарина! Я…

– Ну вот, начинается! – воскликнул Бирото. – Ты отнимаешь у меня мужество, а оно мне так нужно!

– Прости, друг мой, – сказала Констанс, взяв Цезаря за руку и пожимая ее с нежностью, которая потрясла беднягу до глубины души. – Я виновата. Пришла беда, и нужно быть стойкой; я все вынесу безропотно. Никогда ты не услышишь от меня ни единой жалобы. – Она бросилась в объятия Цезаря и воскликнула, обливаясь слезами: – Не падай духом, друг мой! Если понадобится, у меня хватит мужества на нас обоих!

– Мое «Масло», жена, мое «Масло» спасет нас!

– Да поможет нам господь! – сказала Констанс.

– Неужели Ансельм не выручит тебя, папа? – спросила Цезарина.

– Я пойду к нему, – воскликнул Цезарь, потрясенный надрывающим сердце тоном жены, которую он, оказывается, еще недостаточно знал даже после девятнадцати лет совместной жизни. – Успокойся, Констанс. На вот, прочти письмо дю Тийе к господину де Нусингену. Кредит нам обеспечен. К тому времени я выиграю процесс. И у нас ведь есть еще дядя Пильеро, – добавил он, прибегая к спасительной лжи, – не нужно только падать духом.

– Если бы дело было только в этом! – ответила, улыбаясь, Констанс.

Бирото испытывал огромное облегчение, точно выпущенный на свободу узник; но он чувствовал какое-то изнеможение, обычно следующее за напряженной душевной борьбой, когда тратится больше нервной энергии, больше усилий воли, нежели их полагается ежедневно расходовать; тогда приходится, так сказать, заимствовать из основного капитала жизненных сил. Цезарь как-то сразу постарел.