– Дело будет слушаться на этой неделе, – сказал Попино. – Я подумал, что вы ничего не будете иметь против, если я объясню ваше положение председателю суда; он приказал рассмотреть бумаги Рогена в распорядительном заседании, чтобы выяснить, как давно были растрачены вклады заимодавца, и познакомиться с доказательствами этой растраты, представленными Дервилем, который сам выступает по делу, чтобы избавить вас от расходов.
– Выиграем ли мы тяжбу? – спросила г-жа Бирото.
– Не знаю, – ответил Попино. – Хотя дело поступило в то отделение суда, по которому я числюсь, я воздержусь от его обсуждения, если бы даже меня назначили.
– Неужели могут возникнуть сомнения в таком простом деле? – спросил Пильеро. – Разве в акте не должно быть указаний на передачу сумм и разве нотариус не должен удостоверить, что в его присутствии произведено вручение денег заимодавцем должнику? Попадись Роген в руки правосудия, его отправили бы на каторгу.
– Я считаю, – ответил Попино, – что заимодавец должен получить возмещение из залога за нотариальную контору Рогена и из денег, вырученных за ее продажу; но в суде, даже в более ясных делах, голоса судей делятся иной раз поровну – шесть против шести.
– Как, мадмуазель, господин Роген сбежал? – спросил Ансельм, услышав наконец, о чем говорят вокруг него. – Господин Бирото ни слова не сказал мне об этом, а ведь я готов отдать за него последнюю каплю крови…
Цезарина поняла, что это
– Я знаю это, я так ему и говорила; но он все скрыл даже от мамы и доверился только мне одной.
– Вы ему напомнили обо мне в тяжелую минуту? – сказал Попино. – Вы, стало быть, читаете в моем сердце, но все ли вы в нем прочли?
– Быть может.
– Я бесконечно счастлив, – сказал Попино. – Избавьте меня от сомнений, и я через год буду настолько богат, что отец ваш уже не встретит меня так плохо, когда я заговорю с ним о нашем браке. Теперь я буду спать не больше пяти часов в сутки…
– Только не захворайте, – сказала Цезарина с непередаваемым выражением, бросив на Попино взгляд, в котором можно было прочесть все, что она не высказала словами.
– Жена, – сказал, вставая из-за стола, Цезарь, – похоже, что молодые люди любят друг друга.
– Ну и что ж, тем лучше, – серьезным тоном ответила ему Констанс. – Значит, у нашей дочери будет хороший муж, умный и энергичный человек. Талант – лучше всякого состояния.
Она поспешила уйти из гостиной в комнату г-жи Рагон. В нескольких сказанных за обедом фразах Цезарь проявил такое невежество, что вызвал у Пильеро и судьи Попино улыбку; это напомнило несчастной женщине, как беспомощен ее муж в борьбе с бедой. У Констанс было тяжело на душе, она чувствовала инстинктивное недоверие к дю Тийе, ибо, даже не зная латыни, каждая мать понимает смысл выражения: «Timeo Danaos et dona ferentes» Она плакала в объятиях дочери и г-жи Рагон, но не захотела объяснять им причину своих слез.
– Нервы, – сказала она.
Конец вечера старики провели за картами, а молодежь играла в фанты – игра, которая называется «невинной», очевидно, потому, что прикрывает невинные хитрости мещанской любви. Супруги Матифа тоже приняли в ней участие.
– Цезарь, – сказала Констанс по дороге домой, – ступай третьего числа к барону Нусингену. Надо узнать заблаговременно, сможешь ли ты заплатить пятнадцатого. Ведь в случае какого-нибудь затруднения ты не раздобудешь сразу нужные средства.
– Хорошо, жена, пойду, – отвечал Цезарь и, пожав руки Констанс и Цезарине, прибавил: – Дорогие мои кошечки, невеселый новогодний подарок я вам преподнес!
В полутьме фиакра обе женщины не могли видеть лицо бедного парфюмера, но почувствовали, как на руки им закапали горячие слезы.
– Не падай духом, друг мой! – сказала Констанс.
– Все будет хорошо, папенька. Господин Ансельм Попино сказал мне, что готов отдать за тебя последнюю каплю крови.
– За меня, а главное, за мою дочку, не так ли? – подхватил Цезарь, стараясь казаться веселым.
Цезарина пожала отцу руку, давая ему понять, что Ансельм стал ее женихом.
