Это моряки забастовали: требовали устройства союза и чтоб жалованья прибавили.
А пароходчики не сдавались – посидите голодом, так небось назад запроситесь!
Вот уже тридцать дней бастовали моряки. Комитет выбрали. Комитет бегал, доставал поддержку: деньги собирал. Вполголода сидели моряки, а не сдавались.
Мы были молодые ребята, лет по двадцать каждому, и нам черт был не брат.
Вот сидели мы как-то, чай пили без сахара и спорили: чья возьмет?
Алешка Тищенко говорит:
– Нет. Не сдадутся пароходчики, ничто их не возьмет. У них денег мешки наворочены. Мы вот чай пустой пьем, а они…
Подумал и говорит:
– А они – лимонад.
А Сережка-Горилла рычит:
– Кабы у них с этого лимонаду пузо не вспучило. Тридцать дней хлопцы держатся, пять тысяч народу на бульваре всю траву задами вытерли.
А Тищенко свое:
– А им что? Коров на твоем бульваре пасти? Напугал чем!
И ковыряет со злости стол ножиком.
Тут влетает парнишка.
Вспотелый, всклокоченный.
Плюнул в пол, хлопнул туда фуражкой, кричит:
– Они здесь чай пьют!..
– Лимонад нам пить, что ли? – говорит Тищенко и волком на него глянул.
А тот кричит бабьим голосом:
– Они чай пьют, а с «Юпитера» дым идет!
Тищенко:
– Нехай он сгорит, «Юпитер», тебе жалко?
– С трубы, – кричит, – с трубы дым пошел!
Тут мы все встали, и Сережка-Горилла говорит:
– Это не дым идет, а провокация.
Парнишка плачет:
– Черный! Там дворники под котлами шевелят. Пошли!
Выскочили мы, пошли к «Юпитеру».
Верно, из пароходной трубы шел черный дым, а кругом – и на сходне, и на пристани, и на палубе – кавалеры в черных тужурках. Рукава русским флагом обшиты, и на поясе револьверы. Не подойти.
– Союзники русского народа, – объясняет парнишка.
Будто мы не знаем, что такое «союз русского народа» – полицейская порода.
Когда мы на бульвар пришли, только и разговору, что про «Юпитер». Стоит народ, и все на дым смотрят.
Взялся капитан с дворниками в рейс пойти, сорвать матросскую забастовку. Капитан – из «русского народу», и охрану ему дали: двадцать пять человек. Дворники не дворники, а уголь шевелят здорово. На руль помощников капитан поставит, в машину – механиков…
– Очень просто, что снимутся, – говорит Тищенко, – а в Варне заграничную команду возьмут – и пошел.
Сережка вдруг оскалился, говорит:
– Не пустим!
– Ты ему соли на корму насыпь, – смеется Тищенко.
– Знаем, как насолить, – говорит Сережка. – Пойдем… – И толкает меня под бок.
Вышли мы из толпы.
Сережка мне говорит:
– Ты не трус?
– Трус, – говорю.
Он помолчал и говорит:
– Так вот, приходи ты сегодня в одиннадцать часов на Угольную, я около трапа тебя ждать буду. И никому – ничего.
Пальцем помахал и пошел прочь.
Чудак!
Прихожу в одиннадцать на Угольную пристань. Фонари электрические горят, и от пристани на воду густая тень ложится – ничего не видать под стенкой. Дошел до трапа, на ступеньках сидит Сережка-Горилла. Сел я рядом.
– Что, – спрашиваю, – ты, дурак, надумал?
– Полезай, – говорит, – в тузик вон у плота, дорогой обмозгуем.
Рассмотрелся, вижу плот и тузик.
Пошел я по плоту, – не видать, где плот кончается. Ступил на воду, как на доску, и полетел в воду. Самому смешно: шинель вокруг меня венчиком плавает, и я – как в розетке.
А вода весенняя, холодная.
Я в туз. Пока вылез, хорошо намок.
Разделся я до белья – и холодно и смешно. Стал грести, согрелся.
– Ну, – говорит Серега, – начало хорошее. А сделаем мы вот что: я на «Юпитере» путевой компас из нактоуза выверну и тебе в мешке спущу.
– А как подойдем? Трап ты спросишь у охранников?
– Нет, – говорит, – там угольная баржа о борт с ним стоит, какого-нибудь дурака сваляем.
– Сваляем, – говорю.
И весело мне стало. Гребу я и все думаю, какого там дурака будем валять. Как-то забыл, что «союзники» там с револьверами.
А Сережка мешок скручивает и веревку приготавливает.
Обогнули мол. Вот он, «Юпитер», вот и баржонка деревянная прикорнула с ним рядом. Угольщица.
Гребу смело к пароходу.
Вдруг оттуда голос:
– Кто едет?
Ну, думаю, это береговой, – флотский крикнул бы: «Кто гребет?»
И отвечаю грубым голосом:
– Та не до вас, до деда.
– Какого деда там? – уж другой голос спрашивает.
А на такой барже никакого жилья не бывает, никаких дедов, и всякий гаванский человек это знает.
А я гребу и кричу ворчливо:
– Какого деда? До Опанаса, на баржу, – и протискиваю туз между баржой и пароходом.
Сережка окликает:
– Опанас! Опанас!
С парохода помогают:
– Дедушка, к вам приехали!
Залез я на баржу, с борта прыгнул на уголь и пошел в нос. А нос палубой прикрыт.
И говорю громко:
– Дедушка, дедушка, это мы. Какой вы, к черту, сторож! Вас палкой не поднять, – и шевелю уголь ногой.
Смотрю – и Сережка лезет ко мне.
Чиркнул спичку. А я стариковским голосом шамкаю:
– Та не жгите огня, пожару наделаете, шут с вами.
Сережка, дурак, смеется. А с парохода говорят:
– Да, да, не зажигайте спичек, мы вам фонарь сейчас дадим.
И затопали по палубе.
Сережка говорит мне:
– А дурак ты, дедушка, ей-богу, дурак!
Я выглянул из-под палубы. Смотрю, уже фонарь волокут.
Я скорей к ним.
К мокрому белью уголь пристал – самый подходящий вид у меня сделался, это я уже при фонаре заметил.
Сидим мы с фонарем под палубой и вполголоса беседуем.
Я все шамкаю.
