За обреченным все вождем последуют“.
Стрекалом нудя этим Маккавеев, мать
Врага скрушила, седмь крат одоленного,
Сынов ей сколько, столь триумфов славных ей;
А мне единый плод чтоб пышну славу дал,
780. О жизнь моя, то вложено во длань твою.
Для сей утробы верного вместилища,
Гостеприимства, длившась десять месяцев,
Коль персей наших сладок нектар был тебе,
Коль лоно нежно и гремушки радостны,
Упорствуй, вспомни сих даров виновника!
Как восприял ты жизнь во глубине моей,
Не вем — и тело выникло отколь, не вем;
То Жизнодавец знает и Создатель твой;
Тому пожертвуй, дар Чей — бытие твое,
790. Добро, даренье коль вернешь дарителю».
Речам сим внемля, отрок ликовствующий
Лозе свистящей, боли бичевания Уже смеялся.
Тут судья приказ дает:
«Дитя в темницу запереть — в толиком зле
Роман повинный пусть жесточе мучится».
Рубцов по свежим начертаньям сызнова
Его вспахали; где недавно острое
Влекли железо — вновь кровоточащими
Отверстым знакам вслед проходят язвами;
800. Но укоряет в вялости победник их.
«О немужская крепость, длани томные!
Не мочь так долго здание единое
Дотла рассыпать тела столь непрочного!
Едва живет в нем связь — но все не рухнется,
Одолевая мышцы дланей немощных.
Резвей собачьи раздирают труп клыки,
И действеннее много клюв стервятника,
Останок плоти мертвыя ядущего;
Вы изнурились гладом невоинственным;
810. Ваш зев звериный, но прожорство вялое!»
От слов сих бурным гневом воспылал судья,
До приговора докипев последнего:
«Коль промедленье так досадно, скорый ты
Конец приимешь: пламенем быть пожрану
Ты обречен и пеплом легким сделаться».
А тот, со стогнов увлекаем дикими
Приспешниками, молвил, обернувшися:
«К Христу взываю моему я о твоем
Немилосердье — не дрожа пред гибелью,
820. Но да узрится суетность судов твоих».
«Что ж медлю, — молвит тот, — казнить обоих я,
В злочестье общных отрока с учителем?
Дитю ссечет пусть меч главу ничтожную,
В отмстительном пусть этот сгинет пламени;
Да в час один кончину примут разную».
Приходят к месту, где свершиться гибели;
В объятьях матерь принесла дитя свое,
Как первородный, мнилося, приплод несет
На жертву Богу плетеница Авеля,
830. Избран в овчарне, прочих непорочнейший.
Потребовал кат мальчика, и мать дала,
На плач не тратя времени, лобзанье лишь
Напечатлела: «Милый мой — сказав, — прости;
Когда ж, блаженный, в царство ты Христа войдешь,
Воспомни матерь, сыне, будь защитник ей!»
Рекла; когда же шейку отмахнул своим
Мечом убийца, в песнях матерь сведуща
Гимн возглашала от псалмов Давидовых:
«Честна святого смерть пред взором Божиим;
840. Се он Твой раб есть, Твоея рабыни сын».
Сие глаголя, плащ свой распускала вширь
И простирала длани под удар и кровь,
Чтоб из струящих жил волну обильную
Поймать, чтоб лика шар приять ей скачущий;
Прияв, на персях обомкнула накрепко.
В другой же части поля из сосны сухой
Костер огромный складывал сжигатель тел,
Прокопченный весь, хворост окропляючи
Растопленною пламенной смолы росой,
850. От снеди сей чтоб пламень взнялся буйственный.
И с загнутыми на рогатку дланями
Роман толканьем на кострище взводится:
«Я знаю, — молвит, — мне не быть сожженному,
Не предначертан сей мне род страдания;
Еще свершиться чуду тут великому».
За сим глаголом треск ужасный следует
Обрушившейся тучи; стрежью черною
На огнь нисходят облаки стремглавные.
Поленья маслом поят обгорелые,
860. Но дождь сильнее брашен влажных пламени.
Палач трепещет гнусный, новизною сей
Смятен, и, сколь в нем рвенья есть, противится,
С промокшим пеплом ворошит он головни,
Возобновляет жар он пакли пригоршней
И огненного в волнах ищет семени.
Когда судье то донесли рассерженну,
В нем желчи ярость вздвиглась беспощадныя:
«Доколь колдун сей, — рек, — первостатейный нам
Смеяться будет, песнью фессалийскою
870. Искусный кару обращать в посмешище?
Быть может, если шею повелю склонить,
Она под раной мечной не расступится,
Иль отделивша выю отсеченную
Смежится снова язва и закроется,
И водворится вновь на раменах глава.
Потщимся ж прежде часть какую б ни было
Отсечь железом, жить оставив прочее,
Чтоб не единой казнью многих зол творцу
Скончаться, смертью не одной израднику:
880. Сколь есть в нем членов, столь познает пусть кончин.
Узнаю, верно ль, гидра что Лернейская
Вновь прорастает членами воскресшими,
Что восполняет тела умаленного
Увечья новы: тут и Геркулес у нас,
Змеины свычный прижигать ранения.
Призвать немедля лекаря умелого,
Который члены сечь искусен смежные
И сопряженья в жилах разделять могущ:
Мне нужен тот, кто кости лечит выбиты,
890. Сращенья ради пеленает сломленны.
Сперва изнимет пусть язык от корени,
Зане один он членов всех беспутнее;
Богов противу наших дерзко двигнувшись,
Святыни древни, гнусный, он бесчествовал,
Не пощадивши самого властителя».
Тут лекарь некий, Аристон, к ним призван был;
Язык велит он высунуть; явил тотчас
Язык, всю глотки глубь отверзнув, мученик.
Ощупывает нёбо тот, скитаяся
900. Вслед гласу перстом, место раны пробуя.
Там, истянувши от устен язык ему,
Ланцет, вдвигая в самую гортань, ведет.
Когда же резал он волокна исподволь,
То мученик уст не сомкнул, зубов отнюдь
Не сжал он тесно, крови не впивал своей.
Недвижен, с зевом пребывал открытым он,
