Барон Дельвиг.
Июнь 1825 г. Петербург
Друг мой Сонинька. Лобанов просидел у меня почти все утро, и потому я опоздал осведомиться о твоем здоровьи. Он сказывал мне, что в городе говорят, что М. А. меня не любит1. Суди, как, это ново и неприятно мне. Целую тебя, душа моя.
Твой Дельвиг.
Июнь 1825 г. Петербург
Милый друг, я сейчас только приехал из Царского Села. Вчера я получил от Михаилы Александровича записку, в которой я увидел, как силен гнев его против меня. В ответе моем я старался показать, как я уважаю и люблю его и тебя. Надеюсь на единого бога, он даст наконец мне утешение успокоить отца нашего. Молись! Заходил к Карамзиным благодарить Н. М. за его старания и проститься с Вяземским1. Все семейство тебе кланяется. Николай и Анна Александровна тоже. Завтра, может быть, увижу тебя, единственная радость моя. Мысленно целую тебя, прощай! Да будет с тобой божие благословение.
Твой Дельвиг.
Июнь 1825 г. Петербург
Милый друг Сонинька, я нынче здоров, слава богу, и после обеда буду у тебя. Благодарю тебя за любовь твою, она при всех несчастиях счастливит меня.— Брат Николай с Анной Александровной сей час приехали из Царского Села и препоручили мне уверить тебя в их родственной любви. Прощай, душа моя, не переставай любить
твоего Дельвига.
Конец июня — начало июля 1825 г. Петербург
Что-то ты мне напишешь, свет мой! Ужели он все будет хуже и хуже. Боже, сохрани нас! Я и так не знаю, как я еще не сошел с ума. Нет ничего томительнее, когда не знаешь, как должно действовать и чего ожидать. Особливо в таком деле, каково наше: дожидаться величайшего счастия или совершенной погибели. Его «расстаньтесь!» разрушит всего меня, так разрушит, что ежели я останусь жить, то останусь по самой низкой подлости. Страшно подумать! Я всем к тебе привязан. Нет чувства, нет способности во мне, которые бы жестоко не разорвались от этого: нет, я отдался тебе на жизнь или на смерть. Береги меня твоею любовью, употреби все, чтобы сделать меня высочайшим счастливцем, или скорее скажи: «умри, друг» — и я приму это слово как благословение. Несчастная любовь делает человека жестокосердым. Вообрази, я молюся, чтоб он скорее сердился на тебя, чем плакал. Ах, Сонинька, Сонинька, ежели ты не будешь моею, я не знаю, что со мной будет.
Я уж и на будущее гляжу недоверчиво. Мужчина, приведенный в положение бездейственности, безнадежности,— во сто раз слабее женщины. Я чувствую, что мне надобно бы утешать тебя, моего друга, и сам прошу утешения. Александра Дмитриевна, верно, у тебя. Пошли ей небо испол<не>ния ее желаний за ее доброе сердце. Она разделяет с тобою печаль твою. Я вижу отсюда — она плачет, сердится, она старается успокоить тебя, льстит надеждами, она счаст<л>ивица, она подле моей несчастной Сониньки, подле души моей. Нет, я еще несчастнее стал после нашего свидания. Ты умеешь упоить меня своею любовью до безумия. Твой голос, твои глаза, твои поцелуи — всего хочу я, чувствую надобность видеть, слышать, целовать тебя. Все мало мне, для всего мало жизни моей. Ах, если бы ты меня так любила, как бы я был спокоен, как бы я ждал терпеливо новых несчастий! Как бы я был уверен, что они более и более тебя укрепляют. Ужели до четверга с тобою не видаться? Перенесешь ли ты все его старания тебя разлучить со мною? Душа моя, люби
твоего Дельвига.
Середина июля 1825 г. Петербург
