Мой милый друг, Николай Иванович.
Небольшое улучшение моего здоровья дало мне возможность взяться за труд. Теперь я занят поправкою своих мелких стихотворений. Я думаю, что в конце августа я пришлю Вам их непременно 1. Признаюсь Вам, я почти ничем не доволен; что ни прочитаю, — все кажется риторикою. Грустно... Видит бог, многое писалось от души. Знаю, что Вы будете недовольны моею строгостию к родным моим детищам, да что же делать! И рад бы глядеть на них с любовью, но, увы! они ее не заслуживают. Впрочем, так и быть. Как видно, природа не слишком щедра на свои дары; надо поневоле довольствоваться немногим. Будьте так добры, напишите мне с первою почтою, должен ли я переписывать «Кулака» 2 для представления его в цензуру? Мне говорят, что можно представить туда печатную книгу; это избавило бы меня от тяжелой переписки; я говорю тяжелой, потому что с моею слабою грудью не отрадно сидеть в согнутом положении. Если же переписка необходима, я немедленно за нее возьмусь.
Весь Ваш
Иван Никитин. 1859 г., июля 20.
* Впрочем, доброта его еще не испытана на самом деле. На днях случилась история такого рода: Чиадров проснулся рано поутру и разбудил мальчика, спавшего с ним в одной комнате. Мальчик вскочил не вдруг, за что Чиадров так сильно ударил его ногою пониже спины, что бедняк, приподнявшись, попал головою об стену. Этого мало. Когда Чиадров начал бранить его скверно матерными словами и когда мальчик возразил ему, что подобных слов он не слыхал еще от хозяина, приказчик мой вышел из себя и надавал мальчику пощечин, да таких горячих, что лицо последнего облилось кровью. На другой день поутру явился ко мне с окровавленным платком и с жалобой отец избитого, и я имел несчастье выслушать много горьких упреков.
Мой милый друг, Николай Иванович.
Посылаю Вам для представления в цензуру собрание своих стихотворений и «Кулака». Не браните меня за некоторые поправки: в другом, т. е. в прежнем, виде я не согласился бы ни за какие деньги представить мой труд на суд публики. Правда, и теперь я им не доволен, но сравнительно все-таки он мне кажется лучшим. Несчастная болезнь помешала мне делать дело не спеша. Тогда стихотв. мои, конечно, выиграли бы более, но так как отсрочка далее невозможна, пусть они с богом являются на божий свет. Единственное мое желание теперь — поскорее покончить с цензурою, с тою целию, чтобы книжка вышла к Рождеству. О наружности издания я не говорю: на этот счет все зависит от распоряжения и приказания Василия Александровича; 1 впрочем, я уверен, что он, так же как Вы и я, — не поклонник серенькой бумаги и, без сомнения, не испортит книги ради расчета в нескольких рублях.
В «Кулаке» есть место, не пропущенное цензурою.
Я не вписал исключенных стихов, потому что не знаю, могу ли я это сделать. Вот эти стихи; если возможно, Вы прибавите их сами:
Я был бы очень рад, если бы цензура не была против этих 16 строк, потому что они служат дополнительной чертой характера Лукича, но, если не удастся, — так и быть! Между стихотворениями я забыл при переписке набело сделать следующую надпись: «Поев. Н. И. Вто-рову»2. Оно называется: «Могила дитяти» и внушено мне на кладбище, где похоронен Ваш Николенька. Я уже отослал его с посвящением Вам для напечатания в журнале «Народное чтение»; потрудитесь, милый друг, своею рукою написать на нем эти слова: «Поев. Н. И. Вто-рову». Дело в том, что посылка уже зашита и распарывать ее некогда: я спешу на почту как угорелый.
Весь Ваш
И. Никитин. 1859 г., августа 21. Воронеж.
