О заключении твоем под стражею, еще более отдаленно, я скорблю по причине твоей немощи. Впрочем, мужайся и укрепляйся, исповедник Христов, как мы прежде решили. Для того, чтобы ты имел более точные сведения, прибавлю следующее: начальник темницы еще держит нас под стражей.
Почему и каким образом? Так как в необходимых случаях нужно приспосабливаться к обстоятельствам, то мы, встретившись с хонийским ересеначальником [ [189]], — ибо мы были отведены туда сначала взявшими нас из восточных стран, — поклонились, и он поклонился, и приветствовали его. Когда же он позволил прийти к нему мне и господину Афанасию, то мы и пили вместе однажды или дважды, но не вкушали пищи вместе с ним, хотя этот змей упрашивал и льстиво уговаривал. Мы соблюдали осторожность, затем были отведены оттуда к тому дракону, у которого теперь и находимся. Тот, узнав ход дела, ни к чему нас более не принуждал, не имея возможности убедить. Впрочем, при свидании с нами он завел речь о деле, сказав: «Как ничтожен и маловажен предмет спора!»
На это мы ответили: «Напротив, весьма важен, и если тебе угодно, скажи и сам выслушай». Впрочем, оставим теперь то, что было. О прочем долго говорить. Упомяну лишь о конце речи, из–за которого я и начал. Этот хитрец думал мало–помалу увлечь нас, не заводя речи об иконах, но посредством некоторых благодеяний, дружеской беседы, напоминания о своей власти, — ибо он поставлен над пятью областями, — и похвал императору.
Придя, он завел такую беседу и даже, чего ни разу не делал во время нашего заключения под стражей, подал питье. Я со смущением принял, выпил, перекрестив трижды, и почувствовал страх. Спустя немного он незаметно отвел меня в сторону. Я завел речь об истине, ободрился и он. И мы сразились друг с другом словами, при этом он изрыгал из своих уст насмешки, а я кротко продолжал говорить о деле и потому, что он склонял речь к императору, и для того, чтобы нам не разойтись друг с другом неспокойно.
Когда же я высказал свое предложение, то он не нашелся, что отвечать. И я сказал: «Разве это богохульство? Разве Отец и Дух не принимали участие в том, что совершал Христос как Человек?» Он согласился и подтвердил, что это так. Затем беседа прекратилась, и мы разошлись, как после сражения. Но отходя, он сказал: «Я думал, что он совершенно ничего не знает, но я заградил ему уста». Я знал, что он весьма невежествен в своем нечестии, и заботился только об одном, — о том, чтобы отклонить подозрение и явиться перед начальником нечестия в том виде, в каком подобает, ибо не следует
Феодор, грешный монах, — духовным отцам моим и братьям, исповедникам и подвизающимся в темницах,
Услышав, возлюбленные, о вашем мученичестве доброго исповедания ради Христа, я воспел, прославил Бога, призвавшего вас, как словесных агнцев, из отдаленной страны в столицу, чтобы пролить кровь в воню благоухания пред Ним, как свет для людей, ходящих во тьме еретического омрачения. Потом я, смиренный, сильно желал увидеть вас, подвижников, и обнять каждого, влекомый к этому пламенной любовью. Но так как это сделать телесным образом невозможно, то я переношусь к вам посредством письма и, став среди вас, обнимаю ваши святые стопы и лобзанием святым целую ваши священные лица.
О доблестные воины Христовы, призванные как будто по небесному набору. О светлые звезды, в ночи нечестия сияющие Православием! О более драгоценные, чем золото, блистающие ярче смарагда и жемчуга! Желал бы я по достоинству увенчать вас многими именами, но не могу, ибо меня стесняют границы письма. Выражая все одним словом, скажу: ваше мученичество равно древнему мученичеству. Ибо это очевидно: человек, исповедующий, что он принимает икону Христову, исповедует Христа, так же, как и в случае отрицания происходит обратное. Чествование образа восходит к первообразу, как сказал Василий Великий, и в образе выражается первообраз, как сказал еще премудрый Дионисий.
Так как Христос есть совершенный Человек, не имеющий недостатка ни в чем, свойственном людям, то Ему свойственно быть изображаемым на иконе, подобно всякому человеку. Между тем Он же неописуем, как совершенный Бог. А если Он неописуем по Своему телесному образу, то Он и не Человек, ибо первый и истинный признак того, что Он Человек, — возможность Его изображения на иконе. Не говорю о Владычице всего — Богородице и обо всех святых вообще, для которых является оскорблением отвержение их досточтимых икон.