Если же так было, и, однако, ты поступала противоположным образом, то смотри, какой ты достойна похвалы. Поэтому, прекрасная дева, получив милость, мы справедливо прославляем тебя, уважая и прославляя вместе с тем и прочие твои доблести: воздержание, небрежение о волосах, неизысканность в одежде, подаяние милостыни и целомудрие, относительно которого ты никогда не слыхала укоризны ни от кого из людей.
О, прекрасная деятельность твоя! О боголюбезная и старческая глава! Ты процвела, как роза среди терний, ты благоухаешь, как истинная лилия, среди рода коварного и развращенного. Что же остается? Пребывать тебе и впредь безукоризненной, сохраняя себя в безопасности, соблюдая и все остальные заповеди Господни, как то: совершенно не клясться именем Господа и не нарушать ничего другого из заповеданного. Говорю это не потому, что признаю тебя виновной в этом, но желая, чтобы ты была совершенной во всем и таким образом достигла обетованных благ. Брат Николай приветствует тебя, а я приветствую господина двоюродного брата твоего.
В том, что написал ты, почтеннейший брат, ты выразил свое удовлетворение епитимьей и готовность к исправлению, как объяснил мне не только письмоносец, но еще прежде него — почтеннейший брат наш Петр, любимый и тобой. Этому возрадовался я, смиренный, и возблагодарил Бога.
Подлинно, не маловажно и не недостойно внимания то, что мы, почтеннейший, допустили, приняв участие в отречении от иконы Христовой. Напротив, это весьма преступное дело и очевидно соединенное с отречением от веры. Ибо отвержение образа восходит к первообразу, и к этому отречению от Христа причастны все, каким–либо образом имевшие в том общение.
Ты объяснил еще, что позволил истребить иконы по причине страха перед гонителем. Это — тягчайшее беззаконие. Если же ты, как говоришь, и подписал[212], то и это — грех и отречение. Что же нужно делать, если ты испрашиваешь целебного врачевства и вместе с тем говоришь, что не можешь перенести немногого оставшегося, ссылаясь на болезнь и соглашаясь лучше принять и то, и то?
Тесно мне отовсюду: и от братолюбия, если так оставлю, и от величия греха, если уменьшу врачевание. Впрочем, побуждаясь более любовью, со страхом и трепетом определяю следующее: в течение еще одного года воздержись, брат, от причащения Святых Тайн за оба прегрешения, т. е. за ниспровержение святых икон и за нечестивую подпись, ибо подписью является даже то, если бы ты был вынужден только начертить знак креста. При этом совершай те же молитвы и коленопреклонения, если не будет болезни.
Но так как эта епитимья очень мала, то прибавление достаточной милостыни да будет надлежащим вознаграждением, а какой именно — это объяснит брат Евсевий. Ибо ему вместе с двумя другими братьями, по твоей просьбе, я позволил идти туда ради экономии, для того, чтобы успокоить тех, которые уловлены здесь и там, а также и для того, чтобы ты имел доброе утешение для души не только в том монастыре, где ты находишься, но и в каком–нибудь диком месте.
И впредь, возлюбленный, как ты обещал, остерегайся, чтобы никогда больше не пасть и не предстать пред очи Антония. Но будь готов выйти не только из монастыря, но и из тела ради любви ко Христу.
Нет ничего похвальнее истинного друга. Но когда среди любящих возникает разногласие относительно веры, тогда, естественно, вместе с верой разрывается и любовь.
Но зачем мы сделали это вступление, господин? Твоя почтенность хорошо знает и прежнюю дружбу, и последующее разделение. Поэтому мы сомневались, можно ли тотчас принять посылки от твоего превосходительства. Но после того, как наш брат Гликерий сообщил то и другое, а именно то, что и дружба остается, и Православие укрепилось, падения же произошли по причине человеческой слабости, и в общение с еретиками ты вступил, как всякий любящий жизнь, мы, став более снисходительными, и приветствие вместе с приношением приняли, и снова возлюбили, и к прежнему возвратились, особенно, когда услышали, что твоя честь готовится восстановить святые иконы в часовне, что есть доказательство более горячей ревности.
Действительно, драгоценнейший, заблуждение иконоборцев очевидно. Ибо некогда, когда Бог был бесплотен, нельзя было изображать Бога, потому что сказано:
Когда же Бог Слово сделался Плотью, уподобившись нам во всем, тогда Он стал описуем, т. е. подобно нам изображается, если действительно верен апостол, сказавший: «Бог явился во плоти». Если это так, то Он изображаем во плоти. И о чем бы другом человеческом ты ни сказал, все это Он встретил во плоти: ел во плоти, потел во плоти, плакал во плоти, страдал во плоти.
И это учение укрепилось как очевидное. Опровергать же то, что Он может быть изображен во плоти, — это значит одновременно опровергать и все сказанное. И таким образом необходимо было бы говорить, что Бог не явился во плоти. Что можно найти более иудейского, чем это.