Так как ты, госпожа, приветствовала нас, смиренных, чрез почтеннейшего пресвитера, то взаимно и мы приветствуем тебя письмом, с удовольствием принимая твою прекрасную веру и теплую доверенность и отсюда убеждаясь, что ты добрая между женами, боголюбивая и монахолюбивая, так что прилично сказать следующие слова Писания:
Каким же образом это возможно? Если ты еще более будешь делать добро, именно, напоминать ему, увещевать его, умолять, чтобы он боголюбезно проходил высокую должность военачальника, как он и проходит, чтобы утешал сирот и вдовиц в скорби их, соблюдал себя незапятнанным от несправедливости, был монахолюбивым и нищелюбивым, кротким, — ибо власть и сама по себе достаточно может устрашать подвластных, — воздерживался от угроз и, наказывая с целью воспитания, наказывал человеколюбиво и умеренно (ибо и совершенное послабление неспасительно, и чрезмерная строгость неодобрительна), а прежде всего был по вере православным.
Если он скажет, что по внешности прежде он не мог соблюдать этого, хотя и это не может достаточно оправдывать пред Богом, — ибо не должно ничего предпочитать любви Его, — то по внутреннему человеку может соблюдать себя и быть спасителем многих и монахов, и мирян, и начальников, и подчиненных. Об этом мы осмелились напомнить, побуждаемые духовной любовью к вам, зная, впрочем, что и без напоминания вы держитесь добра.
Дошла до нас весть о смерти блаженной матери, и сколько мы сетовали, нужно ли и говорить об этом? Сетовали не о почившей праведно, — нет, для нее это переселение есть приобретение, так как она избегла этой многогрешной жизни, но помышляя о твоей доброте, совершенно как бы осиротевшей и не имеющей никакого утешения в жизни, притом находящейся в таком горестном положении и даже не получившей удовольствия от благочестивого погребения ее, что обыкновенно доставляет некоторое утешение, то есть прощальная речь и последние слова умирающего, обнятие почитаемых останков и самый взгляд на гроб, в котором они полагаются. Ты, кажется, испытал страдания Тантала (хотя это сказание и баснословно), — томясь жаждою среди источников, узнав по одному только слуху, а не видев глазами кончины матери.
Что же затем? Будем ли скорбеть больше надлежащего? Будем ли проливать слезы без меры? Будем ли сетовать неудержимо? Но где знание, где мудрость, где разумение, которыми украшено твое благородство и притом более многих из нынешних сановников? Нет, возлюбленный, нет; но, посетовав и поплакав умеренно, сколько нужно для исполнения долга погребения матери и для удовлетворения естественной потребности, обратимся опять, если угодно, к самим себе и будем возвышенным взором смотреть на здешнее. Ибо находящееся на земле есть сновидение, тень и забава, как говорит некто из богословов; несуществующие рождаются, а существующие разрушаются. Так и мы пойдем тем же путем, которым прошли отцы наши, и всех ожидает одинаковая участь, а, может быть, одна другой печальнее; ибо один, может быть, будет погребен мирно, а другой не так, но сделается или жертвою войны, или добычею моря, или как–нибудь иначе погибнет жалким образом, как мы видим в другом роде внезапной смерти, чего блаженная мать избавилась, отшедши отсюда в святости и крестоносной жизни.
Остается нам при этом произнести приснопамятные слова божественного Иова:
Видели мы и возлюбленного брата нашего и духовного сына, господина Иоанна, единокровного вашей высокости, посетившего нас, грешных, по–надлежащему; его мы утешали краткими словами о смерти матери и увещевали с братским расположением переносить касающееся твоего благочестия.