Что же потом нас разлучило? То, что мы вошли в соглашение с архиереем, когда гонение утихло и соблазн был устранен. О, искушение! И чего ты хотел? Чтобы состоялся собор, как говорил ты, и была устранена причина. А кто же будет заседать и отлучать? Не видишь ли, что ты говоришь несообразности? Наоборот, архиерей не должен был делать царю уступки, равным образом и его предшественник, при котором Церкви угрожала большая опасность, и из–за экономии которого и происходит очередная опасность [[298]].
Оставь это, чадо. Что было, то прошло, и Бог им судья. Итак, я верую, что для Бога моего более славно и прилично примирение, чем противодействие по отношению к человеку благомыслящему и знающему меру и достоинства противодействия. Это доказало время, когда первоиерарх со многими другими получил венец исповедничества, и хотя я, смиренный, противодействовал архиерею, однако принял и принимаю общение с ним, после того как он перенес вину на царствующего. И не думай, брат, что я говорю это из любоначалия, как будто превозношусь или торжествую над твоим смирением. Ни в коем случае. Я готов, если это может быть благоугодно Богу, не только сказать тебе — я грешен, но и послушаться тебя.
Молю тебя, чадо мое возлюбленное, Сам Бог просит чрез меня — не ожесточайся. Знай, что ты несешь на себе ответственность и за окружающих тебя чад моих. Молю тебя, не дай мне обмануться в надежде на вас обоих, — я разумею также и возлюбленного моего Василия, писать которому особо мне нечего. Если же вы (чего да не будет!) не послушаетесь, — я, смиренный, объявляю себя невинным в вашей крови. А вы сами увидите, как и знаете, какое наказание и связание от Бога следует за непослушание.
Жалея и боясь, как бы своим письмом не причинить тебе, госпожа моя, труда, я не писал раньше. А ты, не знаю, каким образом встретив письмоносца, наполнила его руку деньгами, послав их нашему смирению для упокоения. Зачем было причинять убыток твоему благословенному дому? Зачем ты меня усиленно питаешь? Но все Измеряющий мерой и весом да вознаградит тебя и окажет тебе прием в царстве Своем. Да внимает Он твоей вере и возносимой молитве. Да утолит всякое твое горе и трепет и даст тебе мирную и спокойную жизнь. Поминай и нас в своем чистом и православном служении. Я слышу, что ты держишься православия. Держись и впредь.
Раньше я не писал по понятной причине. Но теперь пишу моему возлюбленному и святому отцу. Ибо с кем другим из здешних я могу беседовать, как не со старинным своим знакомым, другом, отцом, защитником, единодушным, единомысленным со–ревнователем и помощником, и советником, и всем, что только можно сказать в отношении близости, заботливости и защиты, — ради Бога и добродетели, которою ты облекся в своей божественной жизни. В первой из Церквей Божиих ты сияешь, как действительно возлюбленный и выдающийся по своим достоинствам. Оттуда ты как бы сияешь лучами до концов земли силой всюду прославленной своей богоименности и своего поистине царского имени. Таков ты и столь велик, человек Божий и достолюбезный отец.
Причина того, почему мы написали и вновь послали верного нашего сына Евфимиана, заключается не в чем ином, как в том же, о чем говорилось и в прежних письмах, которые принесли Дионисий и этот же самый Евфимиан, мои искреннейшие и возлюбленные сыны. Хотя они и не принесли нам письменных ответов, но твоими словами и словами священного Мефодия, и письмом боголюбивейшего епископа Моновасийского достаточно воодушевили наши смиренные сердца, сообщив доброе и вполне богоугодное, достойное действительно апостольской души, — что было сказано с сочувствием, по подражанию Христу и по внушению Духа и преданию Отцов, и было подтверждено святейшим апостольским отцом — папой. И мы, смиренные, этого именно и желали так сильно, — чтобы чрез посредство первопрестольной и богодарованной власти и по влиянию владыки вашего государства нам была оказана помощь.