И я пошла к чемодану, который тихо, застенчиво, словно зная о скромности моих туалетов, стоял у порога. Мои платья кишинёвские модельерши сразу забраковали: одно – «плохо сшито», второе – «ткань старомодная», третье – «вообще не ваш цвет».
Значит, не в чем выступать. Соседки огорчились. Про себя я уж и не говорю. Вообще-то я не очень переживаю невеликие запасы своего гардероба, но тут вдруг захотелось, назло всем и всему, ехать – всё равно в чём. Да что я, первый раз, что ли? Да в том ли счастье? И что-то ещё такое молча бунтовало внутри. Помолчали мы. Смотрю – кофе не пьют, то ли жалеют, то ли переживают. Стало полегче. Одна так печально говорит:
– А у вас хоть есть белая кофта?..
Я обрадовалась: у меня была новая, любимая, трикотажная, белая – три серебряные пуговки, у воротника такая же серебряная отделочка. Я рванулась к чемодану, но – вторая мне ледяным тоном:
– Не показывайте, не надо. Пойдёте в ней. И запомните: белая кофта – это всегда нарядно.
С тем мы и легли спать.
А назавтра надела я свою белую – любимую – и поехала в Останкино. Нашла там дверь с табличкой «Русские советские песни». Сидят милые женщины, каждая за своим столиком. Я себя назвала. Они сразу заулыбались. Совсем стало полегче. И вдруг – улыбки одна за другой исчезли, и я слышу горький вопль:
– Ах, зачем вы в белой кофте?!
– А белая кофта, – говорю, – это всегда нарядно!
Мне в ответ – чуть ли не хором, чуть ли не со слезами:
– Да нарядно, нарядно, господи! Но у нас в студии – белая стенка, у Воронец – белое платье, всё сольётся, ЧП, что делать?.. – и так далее, в том же духе.
– Ну, что делать-то? – говорю. – В гостиницу ехать переодеваться?
– Куда ехать? Через пять минут запись…
И опять ужасаются.
А одна тихо так мне говорит:
– А вы не обидитесь, если мы сейчас дадим вам чью-нибудь не белую кофту?..
Прошло тридцать лет. Но я помню – редактор Белла Манякина сняла красную шерстяную кофточку, я её надела на свою белую – и в студию, чуть ли не бегом!
…Не было никакого сценария. Милая Ангелина Вовк спрашивала меня о чём-то, я что-то отвечала, но успокоилась только тогда, когда стала читать свой «Девичник» – стихи, посвящённые женщинам нашего Металлургстроя. Потом вышла к нам Ольга Воронец В БЕЛОМ, расшитом жемчугом платье, спела своим чистым голосом «А где мне взять такую песню», и всё закончилось.
Это было в канун 8 Марта. Я вернулась домой и ещё успела послать в редакцию «Русские советские песни» Центрального телевидения своё поздравление:
Потом, через годы, Ольга Борисовна Воронец прислала мне записку, полученную на одном из её концертов: «Многоуважаемая Ольга, всей бригадой просим Вас исполнить полюбившуюся нам «А где мне взять такую песню?..» Лучше Вас её никто ещё не исполнил. Ваши поклонники».
Я её так и храню – сложенную в несколько раз.
Но всё-таки лучше всех эту песню пел ансамбль «Орера»…
По-моему, платок – сам платок – это песня.
Женская верность – платок. Девичья память – платок. Вдовьи слёзы, материнская седина – всё платок. На работу – в платке. На гулянье – в платке. Горе придёт – опять платок – первая выручка и поддержка. Нет подарка милей платка, нет памятней.
Уходили в чужие края воины и первопроходцы – горсть родимой земли в платках уносили. Провожала девушка милого в армию – вышивала на платке заветное имя. Помните, у Луконина:
А «Оренбургский пуховый платок», а «Синенький скромный платочек»! А ещё:
Сколько во всём этом души, судьбы, памяти! Нет, платок вещь вечная. От него на сто вёрст вокруг и на сто лет вперёд веет песней – простой, печальной и светлой.
Есть в народе поверье, что дарить платок – к разлуке. И об этом есть стихи, прекрасные стихи Александра Прокофьева:
…Сразу две истории о платке хочу я вам рассказать. Потому и вспомнила эти строки.
